Элизабет присела в одно из кресел. Только после этого премьер так же сел и изобразил готовность и внимание.
— Увы, мой добрый друг, неотложные дела потребовали моего присутствия в этот поздний час. Сожалею, что мне пришлось потревожить ваш покой, однако...
Многозначительная пауза повисла в воздухе, предоставляя адресату возможность оценить ее по своему усмотрению.
— Вы совершенно правы, Ваше Величество! — Премьер сокрушенно покачал головой, — государственные дела не терпят отлагательств. В первую очередь мы принадлежим нашей стране и долгу, и только потом — самим себе.
Первичный обмен любезностями закончился. Стороны сказали правильные и соответствующие моменту слова, теперь пора было переходить к делу. Премьер взирал с выражением доброжелательного внимания, королева молчала, собираясь с силами. Секундная пауза росла, ширилась, превращаясь в тягостное и гнетущее молчание. Она знала, что ей надлежит сделать, она готовилась к этому, репетировала, часами повторяла перед зеркалом, добиваясь совершенства и безупречности во всем, от малейшей интонации до невиннейшего жеста. Но теперь, мысли беспорядочно прыгали, не желая собираться в отрепетированную десятки раз речь.
Ею овладело безумное желание бросить все и уйти. Сказать пару дежурных фраз, попросить рассказать последние новости с трехсторонних переговоров, выслушать подробные разъяснения. И уйти. В конце концов, что может быть естественнее, нежели визит королевы Британии к министру Британии?
Она уже готова была встать, мышцы чуть напряглись, помимо воли хозяйки выполняя ее скрытые желания. Еще мгновение и она встала бы.
А как бы поступила та, Первая Элизабет? Перед лицом епископов и враждебной аристократии? Наверное, так же бежала бы, оправдывая свою слабость неподготовленностью?
Погруженная в свои метания она не следила за собеседником и не видела, как из взора премьера ушло милое добродушие. Он все так же улыбался, но теперь в улыбке было только движение мышц лица. Взгляд премьера был холоден и оценивающ, так могла бы смотреть цифровая машина, обрети она разум и зрение.
Премьер изучал людей много десятилетий. От него не укрылось ни ее колебания, ни смятение. Он точно уловил момент, когда она почти привстала, готовая уйти. Отметил и тот, когда приняла окончательное решение, опустилась обратно, выпрямилась и крепко сцепила руки. Вот она разомкнула уста... — Простите меня, Ваше Величество! Моя ошибка непростительна. Принимая у себя даму из общества, я не озаботился о приличествующем моменту угощении. Не изволите ли, отличный напиток?
Она непонимающе смотрела на него, утратив дар речи. Он же меж тем уже стоял в пол-оборота у рабочего стола, ловко разливая напиток. Благородно-коричневая жидкость, весело булькая, лилась в низкий бокал толстого стекла. В воздухе повис тонкий аромат отличного коньяка.
Понятно, догадалась она, это отвлечение. Попытка выбить из равновесия. Не выйдет, господин министр.
— Нет, благодарю вас. Не стоит утруждать себя. Мы будем говорить об очень серьезных вещах, не терпящих...
— Именно поэтому нам стоит выпить.
Не слушая, он долил стакан и поставил перед ней, присел сам. Быстро и остро взглянул на онемевшую от вопиющей бестактности Элизабет.
— Ведь вы пришли сюда, чтобы отправить меня в отставку, не так ли? Это действительно очень достойный повод для личного визита. И более чем подходит для этого напитка. Ведь он ваш любимый.
— Я не пью, — автоматически ответила Элизабет. — только сухие вина
— Пьете, — спокойно ответил он, — хотите, скажу, где вы храните бутылку? — чуть насмешливо (но именно чуть) ответил он и быстро продолжил, игнорируя ее возмущенный жест и взгляд, — Запомните совет старого мудрого сановника, если у вас есть пороки, предавайтесь им открыто или откажитесь совсем. К особам вашего положения более всего применима старая мудрость — нет ничего тайного, что не могло бы стать явным. Если вы любите хороший коньяк — пейте его открыто. Или не пейте совсем.
Он сломал всю структуру разговора и перехватил инициативу. Она застыла в растерянности, затем растерянность во взгляде сменилась решимостью. Четким движением она гневно отставила стакан, почти отбросила, так что каким то чудом тот не упал. задержавшись на самом краю столика.
— Прекрасно, Элизабет, прекрасно, — вновь он на удар сердца опередил ее и гневную отповедь готовую сорваться с губ. — Вы отдали инициативу, но не позволяете навязать себе чужую волю. Однако выдержка изменяет вам, и вы готовы обрушиться на меня всей силой своего гнева. Поверьте, не стоит.
Элизабет неожиданно успокоилась. Премьер был, очевидно, в курсе относительно цели ее визита и готов к разговору. Ему было что сказать, и она удобнее устроилась, приготовившись слушать.
— Итак, вы пришли, чтобы отправить меня в отставку. Задача, что ни говори, сложная и ответственная. Вы, несомненно, долго готовились к этому разговору, полагаю, репетировали речь, доказывающую мое ничтожество и разоблачающую мои многочисленные промахи. А это ошибка. Не нужно подробно рассказывать человеку, почему вы намерены выставить его за дверь. Он все равно не согласится с вами, так к чему тратить время и слова? Поэтому давайте сразу перейдем к делу.
Он отпил добрый глоток, давая время осмыслить сказанное.
— У вас, несомненно, возник вопрос, я читаю его в ваших глазах — откуда мне это известно. Ответ очевиден. Политик моего уровня должен внимательно следить за всем, что происходит вне страны и еще более внимательно — за делами внутренними. Я знаю, что вы в целом не поддерживали мою политику изначально. Я так же знаю, что за эту неделю вы, по меньшей мере, дважды встречались с людьми, которые давно и последовательно боролись против моего курса и меня как его проводника. Эттли, Кальдекот... Продолжать?.. Полагаю, нет нужды. Когда после таких встреч ее величество садится в автомобиль и под усиленной охраной едет в гости к своему министру, ее намерения прозрачны.
Черчилль сделал паузу, ровно настолько, чтобы вновь налить коньяк, на сей раз только себе, и совершенно микроскопическую дозу.
— Итак, Ваше величество, вы пришли, чтобы дать мне пинка. Не нужно сложных и долгих обоснований, скажите просто — 'Черчилль, уходите!'.
Они не заметили, как стемнело. Густая сумеречная тень тяжело накрыла кабинет и двоих людей.
Черчилль опустил руку под столешницу, щелкнул спрятанным переключателем, неяркий свет настольной лампы осветил кабинет и внимательно-сосредоточенное лицо Элизабет.
— Уходите, Уинстон.
Это оказалось совсем легко. Даже легче чем во время тренировки. Всего два слова. и после того как они были сказаны. Элизабет охватила легкая эйфория. Вот и все.
Черчилль все с той же улыбкой качнул головой и слегка развел руками.
— Просто, не так ли? Королева дает отставку негодному министру.
Что-то здесь было не так. Слишком легко он принял ее слова, слишком спокойно продолжал беседу. Какие у вас козыри, Сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль?..
— Вы уйдете по собственной воле?
— Нет.
Премьер изменился. Мгновенно, практически без перехода, так капля ртути меняет положение, плавно и в то же время непостижимо быстро. Он сел очень прямо, небрежно положив руки на подлокотники. Улыбка пропала. Теперь на нее немигающим взглядом смотрел не радушный хозяин, принимающий дорогого гостя, а прямой и жесткий политик. И, не давая ей времени опомниться, он заговорил. Быстро, но без торопливости, четко и жестко, практически без интонаций.
— Вы дотошно спланировали сегодняшний разговор, точнее, свое представление о нем. Вы объясняете свои мотивы, ясно, но кратко и предлагаете мне уйти в отставку добровольно. Взамен — почести. Умеренно, но достойно. Возможно, какой-нибудь малозначимый пост, для утешения моего самолюбия и коротания старости. Верно?
— Отставка, без всяких утешительных призов. Вы недостойны их.
Будь он лет на двадцать моложе, наверное, поперхнулся бы, ее ответ последовал без паузы, почти так же хладнокровно. Маскируя удивление и тень растерянности, он вновь отпил из стакана, про себя прославляя это великое изобретение человечества. Что бы мы делали без волшебной возможности выиграть секунду-другую под предлогом глотка доброго алкоголя? Мгновенная растерянность сгинула, так же как и появилась, он снова был готов к борьбе.
— Пожалуй, хорошо, что сейчас не времена старого доброго золотого века. Полагаю, тогда я удостоился бы не отставки, но квалифицированной казни. Впрочем, пусть прошлое не заслоняет заботы дня сегодняшнего... Итак, я должен уйти в отставку. Низвергнуться, так сказать, во тьму и скрежет зубовный. Я отказываюсь. Подготовились ли вы к такому обороту? Заручились ли советом доброжелателей?
— Разумеется, сэр Уинстон. И не одним. В случае вашего сопротивления правительственный кризис неизбежен, но я полагаю, мы его преодолеем. Во благо страны и мира.
— Вы готовы прямо выступить против меня и всех моих сторонников? — взгляд Черчилля стал пронзительным. — Моя репутация сильно пошатнулась, но я могу поднять многих и многих. Бороться со мной — тяжкий труд даже сейчас.
— Да. Этого требует долг правителя... и моя совесть.
— Надеюсь, что это именно так... — Черчилль успокаивающе поднял ладонь, упреждая возмущенное движение Элизабет. — Позвольте мне подумать пару минут, прежде чем я отвечу вам.
Чуть прикрыв глаза, премьер откинулся на спинку кресла, сжав подлокотники. Там, где другой не увидел бы ничего кроме нескольких напыщенных фраз, он прозревал сущность и душу человека... А ведь юной королеве не занимать силы и величия. Как жаль, что это выяснилось только сейчас... Хотя бы четырьмя годами раньше. Но кто мог предполагать, что юное дитя рождено для трона? Кто вообще теперь ожидает от королей силы и решимости?.. Впрочем, тогда она была совсем девочкой, а скорбь о несбывшемся — удел слабых и неудачников.
Но как же все удачно получается. Самое удачное из возможных развитие разговора, и практически без усилий с его стороны.
Однако, радоваться рано, теперь самое сложное.
— Ваше величество, я предлагаю вам сделку, — сказал он.
Она вежливо приподняла бровь. Элизабет была королевой и дочерью короля, а это обязывает. Гордость и сознание собственной значимости были у нее в крови.
— Вы полагаете, что торговля с сюзереном в данном случае уместна?
— Назовем это дружеской любезностью. Вы согласитесь выслушать меня. Быть может, мои слова покажутся вам достойными самых тщательных раздумий... По крайней мере, я надеюсь на это.
— Если нет? — быстро спросила она, пожалуй, чересчур быстро.
— Я приму ваше предложение. Отставка. Без сопротивления, — просто ответил он.
Все же она была очень молода и очень неопытна. Премьер читал по ее лицу как открытой книге. Готовность к борьбе, решимость, шок, удивление, облегчение... И вновь легкое сожаление укололо его — если бы Георг умер пораньше, если бы ее нрав и потенциал проявились не сейчас...
— Я не верю вам, — наконец сказала она. — Не верю, — добавила решительно.
— Но говорите. Я выслушаю все сказанное вами, хотя сомневаюсь, что эта речь поможет вам.
— Независимо от последствий, я полагаю, что вы извлечете несомненную пользу из моей... речи.
Черчилль удобнее устроился в кресле. Ему было легко и спокойно, насколько может быть спокойно человеку, балансирующему на краю позорного окончания карьеры. Первую половину сражения он выиграл. Придя, чтобы без лишних разговоров ввергнуть державу в смуту она внимательно слушает его. Теперь предстояло самое сложное. Найти те единственные слова, которые будут правильными и понятными. Черчилль устроился удобнее, глубоко вздохнул и заговорил.
— Ваше величество, я действительно бросил империю в горнило войны. Более того, я намерен сделать это снова.
Некрасивая судорога перекосила мраморное лицо Элизабет, на мгновение Черчиллю показалось, что сейчас она запустит в него стаканом. Но мгновение спустя она вновь смотрела на премьера с тем же непроницаемо-спокойным выражением.
— Мои уважаемые оппоненты обвиняют меня в том, что я приношу страну в жертву своим амбициям и воинствующему антикоммунизму. В какой то мере они правы, внешняя сторона выглядит именно так. Однако, они катастрофически ошибаются в объяснении причин. Я не утоляю застарелую ненависть. Хотя, справедливости ради замечу, что не много найдется сущностей, которые я ненавижу более, нежели коммунизм. И не ищу лавров на старости лет, поскольку, без ложной скромности признаю, я и так совершил достаточно, чтобы войти в историю. Истина проще. Она всегда проста...
Премьер чуть склонился вперед, провел рукой под столешницей. Вероятно, там была ниша или полочка, так он достал тонкую стопку одинаковых бледно-красных папок связанных тонким шпагатиком. Черчилль не спеша, развязал простой узелок и с видом доброго дедушки дарящего подарок внучке подвинул к Элизабет.
— Взгляните, ваше величество. Здесь причина всех моих действий за последние пять лет. Но сумеете ли вы увидеть ее?
— Вы подвергаете меня экзамену, сэр Уинстон? — морозно-стеклянно спросила королева. Черчилль понял, что она близка к тому, чтобы встать и уйти, на сей раз уже без всяких колебаний. Это был момент истины. Его он, премьер, боялся и ожидал последние недели. Сейчас он выиграет свой самый главный бой или бесповоротно проиграет разговор, бой и страну.
— Да.
Она молчала. Секунда. Другая. Четыре мгновения, четыре удара сердца, столько он положил на паузу. Начинать ранее — значило показать торопливость и уничтожить весь эффект. Позже — биться в каменную стену. Четыре секунды, пока она ошеломлена и разъярена, но еще не замкнулась в непробиваемую оборону уязвленной гордости.
Три.
Четыре.
Он опередил ее на четверть мгновения, на крошечное движение мускулов незаметное взгляду. Она уже начала поднимать голову, ее губы слегка приоткрылись, сейчас с них сорвутся слова, после которых отступления не будет...
Хлопок, сбивший ее движение, отвлекший внимание, прозвучал почти неслышимо. Черчилль слегка пристукнул ладонью по подлокотнику кресла. Элизабет осеклась. И тогда заговорил он. Сбросив маску невозмутимости и уверенности, заговорил горячо и страстно.
— Да, Элизабет, тысячу раз да! Я экзаменую вас и у меня есть на это все права. Это право политика, который сражался за интересы и благополучие нашей страны за десятилетия до вашего рождения! Это право человека, который плечом к плечу со многими иными ковал мощь империи, чтобы передать ее вам, Королеве нашей великой державы, дабы вы распорядились ей должным образом! Это право человека, который годами собирал по крупицам наследство и теперь вправе проверить, в достойные ли руки перейдет дело всей его жизни. Вы желаете моей отставки? Вы считаете мою политику и мою жизнь ошибкой? Но если вы действительно Королева, а не временщик, не марионетка, ведомая ниточками дворцовых интриганов, мало просто придти и сказать 'Черчилль, вы не справились!'. Это удел толпы, черни, необразованной и неразумной. Вы — королева Великобритании, ваш удел и ваш долг — мерить людей и их деяния совершенно иной меркой нежели 'плохо' или 'хорошо'. Откройте эти документы, прочтите их. И расскажите мне, что вы видите в них. Покажите, что вы достойны того, чтобы сказать мне: 'уйди!'.