Далекая страна-2

Глава 1.

Мерно работала дрель. Минамото Такемицу ввинчивал мне в кости анкер-шурупы.

— А ты знаешь, чем маги отличаются от Виндальвов? — спросил он.

Я ничего не ответил. Сквозь перфорацию в нижней челюсти у меня сочилась кровь. Сверлил Минамото точно по кости, раскалывая челюсть.

Да я же сейчас умру, мелькнула мысль.

— Виндальвы работают с человеческим бессознательным. Все наши страхи, все желания, увлечения — все это Виндальвы вытягивают из нас и обращают в энергию, — терпеливо сказал Минамото. — Они черпают из этого источника, как из наиболее удобного и полного, хотя могут и по-другому: энергия стихий, пяти элементов, китайская у-син, да мало ли что. Сравни, если хочешь, это с традиционными и нетрадиционными источниками энергии. Если есть газ и нефти в достатке — кому вообще нужны эти нищенские солнечные батареи и геотермальные станции? Виндальвы не хотят по-другому. Они привыкли паразитировать на людях и от своего так просто не откажутся.

Он наклонился, обдав меня ароматом банджи-жвачки, и вкрутил мне шуруп точно в ложбинку между ключицами.

Ох.

Боль была тупая, но при этом — огромная, массивная, всеобъемлющая — словно зубная, зачем-то усиленная в сотни раз. Я был распят на толстой железной плите, поставленной вертикально; упасть мне не давали шурупы, ввинченные в ладони и в кости плечевого пояса. Сейчас Минамото переключился на тазовый пояс. Длинные анкер-шурупы с легкостью проходили через кости и вязли в железе.

— Мы же, маги, — сказал Минамото, — такого выбора лишены. Мы просто не умеем забирать энергию у людей. Не получается. Совесть, может, на это влияет, или просто бездарность... Единственное, что мы можем — так это черпать из пяти элементов. Но этого так мало, ты просто не представляешь, как мало... Виндальвы могут летать, гипнотизировать людей, наводить иллюзии, производить сложные манипуляции с энергией — с помощью этих своих пентаграмм и прочей лабуды. А мы? Мы только разрушаем всё ими созданное, — Минамото тяжело вздохнул. — Зато у нас есть мечи.

Поколебавшись, он отложил дрель Makita 6271 в сторону и вынул из-за спины два скрещенных меча.

— Здесь мы храним наши души, — Минамото с нежностью провел по матовым клинкам. — Они дают нам силу. Меч не способен на позитивное волшебство — им можно только убивать. И мы убиваем. Мы убиваем Виндальвов намного быстрее и лучше, чем сами они режут друг друга. Такой меч, конечно, может быть и у Виндальва, но не каждый Виндальв решится выдрать из сердца душу и запереть ее в какой-то холодной железке. Не бойтесь, милые, это я не о вас, — он начал баюкать мечи. — Ты не заметил? У меня две души. Таким уж я уродился, человек с двумя лицами, двуликий: с одной стороны, я садист и мерзавец, а с другой — я еще больший садист и мерзавец. Не правда ли, это замечательно?

Он искренне рассмеялся.

Затем, встав на цыпочки — сам он был небольшой, худой и низкорослый, с кудрявыми желтыми волосами — Минамото снял со стены тонкий и острый клинок.

— Гляди, что у меня есть!

— Эсмунд, — прошептал я.

Да, это был он — меч Фудживары-сан, который я так и не смог уберечь. Мне стыдно было смотреть на него, поэтому я отвернулся.

— А знаешь, Сакакибара, здесь чья-то душа! — в восторге произнес Минамото, встряхивая Эсмунд, как банку с кофе. — Я слышу, как она внутри плещется. Интересно, кому она принадлежит? Неужели тебе?

— Оставь ее в покое, — с усилием повторил я.

— Что?

— Оставь... меч... оставь в покое.

— Я не слышу! — заорал Минамото.

Он размахнул и, вдруг выронив Эсмунд, метнул в меня, беспомощно сжавшегося на плите, оба своих меча.

Первый вошел мне в диафрагму, второй — точно в плечевой сустав, отсекая правую руку напрочь. В железе одухотворенные клинки не вязли — пробивали легко, как картон.

Боль была резкой, настоящей.

Шокирующей.

Я заорал.

Самое ужасное, что я не мог даже пошевелиться: шурупы держали крепко. Отсеченная рука не упала — она по-прежнему висела, привинченная к плите.

— В яблочко! — Минамото принялся хлопать самому себе.

Хлоп. Хлоп.

Хлоп.

Тут лицо его помрачнело.

— Я устал, — сказал он.

Я видел такое у нескольких знакомых мне людей. Сначала веселые, энергичные, они быстро достигают пика своего веселья и после сразу теряют свой запал; остаток дня они ходят мрачные и подавленные. Такой перепад настроен характерен для маниакально-депрессивного синдрома.

Это здорово пугало, если честно.

Резко развернувшись, Минамото показал на камеру, помаргивающую в темноте.

— А бедняжка все видит. Все, что здесь происходит. Ты, может, и пытался ее от всего этого отгородить — но время взрослеть подошло. Она уже больше не девочка.

— Ты это... о ком?

— О той, кто дала тебе этот меч, — отчеканил Минамото, поднимая Эсмунд. — Она так о тебе беспокоилась. Сестре моей звонила, Рейвену звонила... Прямо в трубку рыдала. На все была готова, лишь бы тебя отпустили.

— Ну, это вряд ли, — я попытался усмехнуться, но с разорванным ртом это вышло не очень убедительно. — Фудживара-сан не такая.

— Фудживара? — Минамото искренне удивился. — Я вообще-то о Короле Зимы сейчас говорил.

— А, Юми...

— Ей, наверное, не понравится, если я тебя убью.

— Думаю, да.

— Ну так чего стоим? Давай огорчим ее, что ли.

Он положил Эсмунд на плечо и подошел ко мне. Повернул немного мое лицо, заставил смотреть в камеру. Сказал: "Улыбнись, придурок", — и сам повернулся к камере.

— Слушай сюда, Король Зимы! — сказал он. — Если ты смотришь это видео, значит, обмен уже произошел. Ты выполнила все наши требования. И ты, наверное, ждешь, чтобы выполним свою участь уговора. Ты ждешь, когда твой принц вернется домой здоровым и невредимым, чтобы ты могла поцеловать его в задницу. Так вот — обломись, сука!

Он воздел Эсмунд над головой — при этом мой взгляд, как прикленный, двигался за ним — и мгновенно опустил.

Меч рухнул, как гильотина, отсекая мне голову.

Больно не было.

В Фукуоку вернулся отец. Правильнее было бы говорить: "Вернулись родители", — но я всегда воспринимал мать как приложение к отцу. Сакакибара Харука, моя мать, была женщиной бесстрастной, холодной, равнодушной ко всему; даже отец ее не особо волновал. Внешне она ничем не отличалась от обеих своих сестер, Нацуми и Фуюки, разве что прической — ее серебристые волосы были коротко острижены и потому чуть завивались на концах. Еще мать никогда не носила домашней одежды. Я ни разу не видел ее в халате, в драном платье, в разношенных тапочках — она всегда носила деловой костюм, обязательно тугой и строгий, с высоким воротником. Выглядело это странно.

Однажды, еще в детстве, я нарисовал портреты всех троих сестер и принес отцу. Отец пришел в восторг. Отсмеявшись, он повесил портреты в гостиной; они до сих пор там висят. Глаза и лица у сестер одинаково круглые (я использовал циркуль), волосы — энергичная карандашная штриховка, рот — черточка, нос в виде закорючки. Отличаются они бровями. У Нацуми-сан брови домиком, жалостливое и как будто обиженное выражение. У Фуюки-сан — толстые злодейские брови, выгнутые вниз. У матери бровей нет вообще.

Какая она, злая или добрая, любит она нас или ненавидит — я не знаю. Когда Санаэ болела гриппом, мать ежечасно подходила к ней и механически проводила ладонью по вспотевшим ломким волосам. Позже оказалось, что это отец приказал ей это делать. "Должна же быть хоть какая-то связь между матерью и детьми", — объяснил он мне и подмигнул при этом. Я так и не понял, что это его подмигивание означает.

Матери плевать на нас? Или она любит нас, но стесняется выражать свои чувства? Или не может?

Не знаю.

Они с отцом приехали сегодня на шинкансене — после полудня, в самое жаркое время. Где они были, чем занимались, они нам так и не объяснили. Отец спросил:

— Где Санаэ?

Я ответил.

Отец вызвал такси, и вместе с матерью они поехали в больницу. Отец выглядел обеспокоенным. У матери выражение лица ни на йоту не изменилось.

Я же сел в своей комнате и стал ждать. Мерно тикали принадлежавшие Фудживаре-сан часы с пингвином. Было скучно, и я только обрадовался, когда ко мне заглянула Нацуми-сан.

Она нервничала.

— Можно, я с вами немножко посижу? — спросила она, комкая свой белый передник.

— Ага.

Нацуми-сан осторожно присела на край кровати. На ней не было обычной косынки, и длинные распущенные волосы делали ее похожей на старшеклассницу.

— Казуя-сан приехал, — глядя куда-то в сторону, произнесла она.

— Я знаю.

— Я боюсь, — вдруг сказала она.

Я удивился:

— Чего?

— Мне кажется, Казуя-сан что-то задумал, — тихо сказала она. — Он ведь не просто так сюда приехал. Так давно его не было, и вдруг он приезжает на поезде, и Харуку с собой прихватил... Так не бывает.

— Ему Санаэ позвонила, — сказал я. — Попросила приехать.

Она обхватила себя за плечи.

— Понятно.

Мы посидели немного, затем Нацуми-сан, пожелав мне спокойной ночи, спустилась к себе. Они с Фуюки-сан жили на первом этаже, в комнате для прислуги. Сейчас Фуюки в больнице, и Нацуми-сан, должно быть, одиноко и страшно спать в совершенно пустой комнате.

Повинуясь порыву, я чуть было не спустился вслед за ней, чтобы, как в детстве, забраться к ней под одеяло и прижаться поближе — "Нацуми-сан, мне так жутко спать вместе с Мэй, можно я посплю с тобой?" — и она бы сонно улыбнулась, и обняла бы меня своей тонкой рукой; но те времена давно прошли. Сейчас я лишь посмеялся над своим инфантильным порывом. Выключив лампу на подоконнике, я улегся в постель и, более-менее успокоенный, заснул.

Утром, спустившись в гостиную, я впервые за долгие годы увидел за нашим обеденным столом родителей. Отец, непричесанный и в домашнем халате, брал из кастрюли чуть подваренные яйца — горячие, но по-прежнему жидкие — и раскалывал их над своим рисовым салатом. Получившуюся смесь он быстро взбивал палочкой, затем вооружался второй палочкой и с аппетитом поглощал свой деликатес. Отец умел наслаждаться жизнью. Он вообще человек бодрый и оптимистичный. Поэтому и морщин у него нет, а волосы по-прежнему густые и черные — отец попросту не умеет задумываться над плохими вещами. Он думает лишь о хорошем.

Да, хреновый из него отец.

— Доброе утро, — сказал он, заметив меня.

— Привет, пап. Привет, мам.

Мать, сидевшая ко мне спиной, повернула голову и кивнула в ответ. Как всегда, она была в деловом костюме, на этот раз в синем. Поверх воротника у нее был повязан носовой платок, чтобы ненароком не запачкаться. Я обошел ее и сел по левую сторону от отца. Нацуми-сан принесла мне чай. Я негромко поблагодарил ее.

— Рада стараться, юный господин, — улыбнулась она.

Выглядела она неплохо. От вчерашней депрессии не осталось и следа.

Забрав поднос, Нацуми-сан ушла, и отец обратился ко мне:

— Вижу, вы не скучали.

Я поднял на него глаза.

— Ты о чем?

— А то ты не понимаешь. Объясни мне, Юджи, что здесь случилось, пока нас не было. И желательно во всех подробностях.

Меня охватило уныние. Рассказывать отцу о произошедшем не было ни малейшего желания. Это дерьмо ведь только-только закончилось, зачем ворошить его снова?

— А Санаэ тебе ничего не говорила? — спросил я.

— Ты скажи.

Он выглядел таким грозным, таким внушительным.

Я вздохнул.

— Я познакомился с Фудживарой-сан, — сказал я. — А потом мы познакомились с Виндальвом по имени Парцифаль. Он был криклив. Фудживара-сан сказала: Парцифаль опасен, давай одолеем его. Я пошел к Юми и попросил помощи. Она оказала мне помощь. Я пришел домой и увидел разгром. Виндальв Парцифаль нанес ущерб Санаэ и Фудживаре-сан. Я нанес ущерб ему. Он трусливо сбежал. Все.

— Не паясничай, — попросил отец.

Он даже есть перестал.

— Я не паясничаю, — сказал я.

— Помолчи, пожалуйста.

Отец стал думать.

Он прижал пальцы к вискам и навис над своей тарелкой. В такой позе он просидел минуту или две. У него даже волосы от натуги зашевелились. Наконец отец пришел к определенному выводу. Ощутимо просветлев лицом, он сказал:

— Ну, раз ты отомстил этому Виндальву, значит, все хорошо! Мне больше не о чем беспокоиться. Молодец!

В гостиной повисла тишина. Было слышно, как от стен отражается эхо: дец, ец, ец.

Я впал в ступор.

И ради этого отец задал свои идиотские вопросы?

— Ты бесполезен, — наконец сказал я.

— А?

— Ты бесполезен! — громче повторил я.

— Не слышу, — сказал отец. — Ладно, проехали. Юджи, есть желание съездить с нами на Сикоку?

На отца бесполезно злиться.

Любой упрек он проигнорирует, любую ссору низведет до досадного недоразумения. Какие могут быть к нему претензии? Это все равно что подушку пинать.

Но я по-прежнему был зол.

— Что я там забыл? — буркнул я.

— Дом, — сказал отец. — Мы переезжаем на Сикоку. А этот дом мы продадим.

Я не мог поверить своим ушам.

— Но это же наш дом! — воскликнул я.

— Это просто здание, — отмахнулся отец. — Дом там, где семья. Да ты и сам это прекрасно знаешь.

Краем глаза он наблюдал за моей реакцией. Любопытно ему, что ли, как я себя поведу? Что вообще за игры тут происходят?

— Никуда я не поеду, — отрезал я.

Отец доброжелательно смотрел на меня, и это злило еще сильнее.

— А сам-то ты что забыл на Сикоку?

— Деловые связи, партнеры, близость к производству, да и вообще жить там приятней, — сказал отец. — Послушай, Юджи. За тебя я решать не буду: хочешь — езжай с нами, хочешь — оставайся. Ты уже взрослый, сам решай, чего хочешь. Но вот Санаэ мы забираем с собой.

Да он шутит.

Это не может быть правдой.

— Ты спрашивал ее? — быстро спросил я. — Она что, согласилась? Дала согласие? Да быть такого не может!

— Я не спрашивал ее. Я поставил ее перед фактом.

— Это неправильно!

— Юджи, опомнись! — повысил голос отец. — Ей двенадцать лет. Кого волнует ее мнение?

— Меня, — упрямо произнес я.

Да он с ума сошел! Он что, и вправду решил отнять у меня Санаэ? Как ему только в голову пришло такое! Может, мы с Санаэ не так часто общаемся, как бы мне хотелось — все равно, она моя сестра, и отдавать ее отцу, легкомысленному до безалаберности, я вовсе не собирался.

— Не будь эгоистичным, Юджи, — насмешливо произнес отец.

Очередная смена парадигмы. Я уже и забыл, как часто у него сменяется манера общения.

Как это злит!

Недоумок!

Я с размаху грохнул кулаками об стол. Загремела посуда, опрокинулись чашки; матери на колени плюхнулся комок склизских водорослей. Она обиженно сморщила нос, но я даже не обратил на нее внимания. Я неотрывно смотрел на отца. В тот момент я просто его ненавидел.

— Санаэ останется здесь, — зло проговорил я, — что бы ты себе ни вообразил.

Глаза у отца сверкнули.

— Тогда сразимся? — предложил он.

Он уперся обеими руками в стол и поднялся, разом нависнув надо мной. Отец был на голову выше меня, и намного шире в плечах. Но отступать было поздно. Я произнес:

— Хорошо.