"Кинжал в Виши"

Аластер РЕЙНОЛЬДС

КИНЖАЛ В ВИШИ

Актерская труппа, странствующая по откатившейся к средневековью Европе будущего, завладевает долгоживущим реликтом прежней чудодейственной технологии. Что с ним делать?

Перевод: Н.П. Фурзиков

Если бы не ухаб на дороге и не мочевой пузырь мастера Гийома, мы никогда не встретили бы рыцаря.

Как раз запах старой сумки моего хозяина, в которой он нес свои бумаги, когда пробирался в Вальде, возвращает меня в тот холодный вечер. Это было ранней зимой тридцать второго года правления девятнадцатого императора, где-то на дороге между Вьерзоном и Буржем. Мы ехали уже несколько часов после нашего последнего представления, когда наш фургон накренился, из-за чего ручка мастера Гийома соскользнула, и на его рукописи осталась чернильная полоска.

Мастер Гийом скомкал лист. Он отодвинул деревянную перегородку, установленную в передней части нашего фургона для общения с возницей, который сидел снаружи на скамье над передними колесами. Мастер просунул руку сквозь открывшийся проем и выбросил оскорбительный предмет в ночь.

Он наклонился вперед и позвал: — Фергюс, мне нужно отлить.

Наш возница крикнул в ответ: — А это не может подождать, мастер Гийом, пока мы не остановимся, чтобы дать отдых упряжке?

— Я бы не просил, если бы это могло подождать, брат.

Наш мастер-солдат Бернар, который дремал вместе с нами в фургоне, проснулся.

— Пойду с тобой, Гийом. Когда Фергюсу будет столько же лет, сколько нам, он будет лучше понимать нужды стариков.

— Смотрите по сторонам, — сказал Фергюс, когда его лошади зафыркали и зацокали копытами по земле. — Это не самая безопасная дорога во Франции.

Бернар рассмеялся. — Какая же?

Он толкнул Иду, спавшую на своей койке.

— Что такое?

Бернар открыл коробку, порылся в ней и протянул ей пистолет с частицами. — Иди помаши им, сестра, и сделай вид, что все под контролем. Нам с Гийомом нужно отлить.

— Слишком много пьете, — сказала Ида, протирая глаза от сна. — Особенно драматург. Из него выходит больше мочи, чем слов.

Она натянула сапоги и пальто длиной до колен, открыла заднюю дверцу и забралась на крышу по приставной лестнице, прикрепленной к задней части фургона.

Нарочито театрально крикнула сверху: — Сколько осталось патронов, мастер-солдат?

— Двенадцать при полной мощности, — решительно ответил Бернар. — И лучше не тратить их на лис.

Мастер Гийом и Бернар вышли из фургона и отошли на два десятка шагов назад тем же путем, каким мы приехали. Я наблюдал за ними через заднее стекло, мысленно фиксируя эту сцену так, как, по моим представлениям, поступил бы мастер Гийом. Даже если я еще не мог прочитать или написать больше сотни слов, все равно мог запечатлеть в своей памяти яркую сцену. Однажды, уверял я себя, я запечатлею этот момент на бумаге.

Луна превратила дорогу в молочную ленту, окаймленную чернильно-темными краями обочин и леса. Издалека послышался звон церковного колокола.

Мастер Гийом остановился, чтобы облегчить свой мочевой пузырь.

Тонкая струйка, струя, а затем полный, услужливый поток. Пройдя несколько шагов, Бернар тоже присоединился к процессу.

— Вы что, кони? — пожаловалась Ида. Я услышал шарканье ее каблуков по крыше, когда она повернулась, словно петух-флюгер, осматривая все стороны.

— Лучше внутри, чем снаружи [перевернутый девиз неофициальной выставки уличного художника Бэнкси в Нью-Йорке в 2013 г., восходящий к высказыванию Поля Сезанна о достоинствах картин, написанных в студии и на открытом воздухе], сестра, — ответил Гийом.

— Заканчивайте свои дела, вы оба. Мне не нравится здесь задерживаться.

Ухнула сова. Мастер Гийом застегнул свою одежду. Бернар продолжал стоять, словно часовой, повернувшись к дороге своей высокой, широкой спиной. По моим представлениям, он уже тогда был стариком — хотя сейчас я намного старше, чем был Бернар, когда умер, — но обладал силой и уверенностью, которые не соответствовали его годам, и я верил тогда, что он ничего не боится в этом мире, ни людей, ни армии, ни оружия, ни призраков прошлого, кроме мысли о бесчестии.

— Пожалуйста, хозяева, — прошептал я, умоляя мужчин поспешить обратно к фургону.

Мастер Гийом повернулся первым. Он сделал шаг в нашем направлении, но затем остановился, заметив что-то справа от себя. Теперь я думаю, что это, должно быть, была бумага, которую он выбросил в ночь, хотя больше о ней никто не упоминал.

Он сошел с дороги и с хрустом наступил в крапиву. Наклонился, когда его внимание привлек какой-то звук.

Что произошло дальше, я знаю только из совместных показаний Бернара и мастера Гийома, когда они вернулись к фургону.

Откуда-то из-за обочины донесся скрежещущий, прерывистый вздох.

Скрежет перешел в бессловесный человеческий стон.

— Бернар, — позвал мастер Гийом. — Подойди, пожалуйста. Здесь кто-то есть.

— Осторожно, вы оба, — крикнул в ответ Фергюс.

Я высунул голову из бокового окна фургона. — Мастер Гийом, я пойду вместо вас, сир!

— Все в порядке, мальчик, — крикнул мне в ответ мастер Гийом. — Я пока не собираюсь на кладбище.

— Верно, — сказал Бернар, дотрагиваясь рукой до его плеча. — Но я все равно должен идти первым.

Бернар вытащил свой драгоценный кинжал с углеродистым лезвием. Как-то при случае он позволил мне осмотреть его, и я знал, что оружие передано Бернару через шесть поколений как мастер-солдату. Кинжал был тяжелым, но прекрасно сбалансированным, с крупицей обедненного урана, вделанной в рукоять.

— Осторожно, брат, — сказал мастер Гийом.

— В самом деле. Должно быть, он плох для засады, раз поднимает такой шум, но мы не будем рисковать. — Он протиснулся мимо мастера Гийома и осторожно спустился в канаву, скрытую подлеском. — Спокойно, друг, — сказал Бернар, обращаясь к темноте. Затем, обернувшись: — Здесь солдат, Ги, раненый. Он нам не враг.

Мастер Гийом продрался сквозь заросли крапивы. В канаве вытянувшись лежал человек с непокрытой головой, одетый в черные доспехи. Руками мужчина прижимал к груди какую-то деревянную коробку.

Бернар опустился на колени. Он убрал кинжал в ножны и положил руку на плечо мужчины.

— Меня зовут Бернар, друг. А тебя?

Мужчина неплохо говорил по-французски, но с тевтонским акцентом. — Сир Жозеф из Фридрихсхафена. Рыцарь императорской гвардии.

— Когда-то я был на службе у императора, сир Жозеф, — признался Бернар. — В Третьем легионе, под командованием Хильдегарды из Монса. Уволен в отставку после битвы при Люцерне.

По какой-то странной причине голос солдата дрогнул.

— Ты был в Люцерне?

— Да, и невралгия и паралич — вот что это значит. — Бернар натянуто улыбнулся. — Ты ранен, друг. Давай отнесем тебя в наш фургон, а потом отвезем в Бурж.

Глаза мастера Гийома привыкли к полумраку. В доспехах мужчины от ребра до бедра зияла широкая трещина, залитая кровью. Мастер Гийом не мог сказать, была ли она нанесена клинком, пулей или ударом частиц.

— Мне конец, — сказал Жозеф. Хотя он и был рыцарем, но, казалось, только что вышел из юношеского возраста.

— Что случилось, мой друг? — обратился к нему мастер Гийом.

— Они напали на нас примерно в двадцати лигах отсюда — устроили засаду на "Ландмейстер". Энергетическая артиллерия, несколько осадных бластеров.

Мастер Гийом с серьезным видом кивнул. — Позавчера вечером мы видели и слышали сражение в направлении Орлеана. Сначала подумали, что это фейерверк, но потом поняли, что это нечто большее.

— Вот именно, друг. — Жозеф перевел взгляд на мастера Гийома. — Как тебя зовут, путник? Ты тоже бывший солдат?

— Гийом из Гента. Я с бродячей театральной труппой, мы направляемся на восток. Нас восемь человек. Возможно, вы слышали о...

Жозеф мягко прервал его. — Вы верны императору, мастера?

Бернар ответил: — До самой смерти.

— А твой друг?

— Я доверяю Ги как брату, — без колебаний ответил Бернар. — Мы вместе проехали много миль, как по Франции, так и за ее пределами.

— Тогда я рад, что у меня есть два таких хороших друга, как вы. — Дыхание Жозефа участилось. — Боже, храни императора, но этот дар, который у меня с собой, должен быть доставлен в Авиньон.

— Этот маленький сундучок? — спросил Бернар с легким удивлением.

— Это бесценная реликвия, пожертвованная в качестве дара одним из монастырей в Низинах. Вы должны взять ее с собой, друзья. Если не сможете добраться до Авиньона сами, передайте этот дар солдатам его святейшества. — Жозеф страдальчески кашлянул. — Вы будете вознаграждены за свои старания.

— Мы всего лишь актеры, сир.

— И верные слуги императора, — добавил Бернар с сильным ударением. — Если таково твое желание, друг, мы выполним его.

— Ты можешь доверять своим спутникам?

— Да, — ответил Бернар. — Всем им, до самой смерти. Фостен не тот актер, которым себя считает, но и не предатель. Мальчик Руфус — лучший актер, чем когда-либо был конокрадом или карманником, и скорее умрет, чем подведет кого-либо из нас. У Иды острый язычок, но доброе сердце. Розмари хорошая и добросердечная, как и Фергюс. Слепой Бенедикт...

— Сомневаюсь, что ему нужен полный отчет, — пробормотал мастер Гийом.

— Не нужен, и я полагаюсь на ваше слово. — Жозеф снова кашлянул. — Должен предупредить вас, друзья. Враги императора находятся за границей, и они знают об этом подношении. У вас есть план маршрута?

— Да, — подтвердил мастер Гийом. — Четыре ночи в Бурже, в маленькой таверне, где мы разыгрываем "Подарки Фортуны", затем в Мулен, где семь ночей мы выступаем в "Слепом Купидоне" с "Петушиным боем", если, конечно, там не будет слишком много проблем. Это немного приблизит нас к Авиньону. Мы должны выполнить наши обязательства по контрактам, если хотим, чтобы нас пригласили снова.

— В этом маршруте всегда есть определенная гибкость, — мягко возразил Бернар, взглянув на своего спутника. — Для нас не будет ничего невозможного в том, чтобы отправиться на юг и остаться с прибылью.

— Спасибо, друзья. — Облегчение Жозефа было ощутимым. — Я один выбрался из засады. Они приказали мне бежать с даром как можно дальше и быстрее. Я могу умереть здесь и сейчас, но моя клятва императору все еще не нарушена. — В его словах прозвучало что-то похожее на восторг. — Я очень рад, что вы оказались на этой дороге сегодня вечером.

— Для нас большая честь, дорогой сир Жозеф из Фридрихсхафена, — торжественно ответил Бернар. — Обещаю, что мы позаботимся о твоем грузе.

— Пожалуйста, следуйте указаниям, которые были даны нам. Ящичек ни в коем случае нельзя открывать.

Бернар пообещал: — Мы этого не сделаем, и наше слово — это наше обязательство.

— Я верю вашей клятве, братья, — сказал Жозеф.

Мастер Гийом уперся руками в колени. — Мы все равно должны взять вас с собой. В Бурже наверняка найдутся хорошие врачи, возможно, даже есть лечебный гроб. Я как-то видел такой: ящик, в который можно положить человека, каким бы сломанным он ни был, а через неделю вытащить его здоровым.

— Друзья, меня не спас бы даже целебный гроб, — без сожаления сказал Жозеф. — Кроме того, мне лучше не путешествовать с вами. Если вас остановят разбойники и найдут рыцаря-стражника или даже мое тело, они свяжут меня с подношением. Вы должны спрятать его как можно глубже в своих припасах, под одеялами и мешками, если у вас есть такие вещи.

— Чтобы его было трудно найти, — кивнул мастер Гийом.

— И это тоже, — сказал Жозеф, как будто у него на уме было что-то еще, что-то, что больше не нуждалось в пояснениях. — Отнесите меня подальше в лес, друзья. Я не хочу, чтобы днем меня было видно с дороги.

— Ты умрешь здесь, — предположил мастер Гийом.

Жозеф выдавил улыбку. — Я уже на небесах, друзья. Вы искупили мою вину. Боже, храни императора.

— Да благословит тебя Бог, — тихо сказал Бернар. — Я мог бы попросить такого человека, как ты, быть рядом со мной в Люцерне, сир Жозеф. Тот день мог бы сложиться иначе, если бы ты был там.

Они перенесли умирающего рыцаря, что было делом нелегким, затем попрощались с ним и вдвоем отнесли подношение обратно в фургон.

Ида сердито посмотрела вниз с крыши.

— Что это было, вы, мерзавцы?

— Мы должны отвезти это на юг, в Авиньон, — сказал Бернар, забираясь в повозку, в то время как мастер Гийом снизу помогал ему поднять коробку.

— Что это значит?

— Это не наше дело, — сурово ответил Бернар. — Только то, что император ценит это, и мы тоже должны это ценить.

Тогда я впервые увидел коробку собственными глазами. Она была крепкой и простой, с блестящим замком, вделанным в ее верхнюю поверхность. В своем наивном восторге я воскликнул: — О, мастера! Как хорошо, что мы проделали этот путь! Теперь нам нужно сделать кое-что важное!

— Заткнись, говноед, — справедливо заметила Ида.

Она спустилась с крыши, влезла в окно и бросила пистолет обратно в один из наших открытых ящиков с реквизитом, где он загремел среди оловянных мечей, имитаций кинжалов и масок из мастики и перьев, которые были яркими инструментами нашей профессии.

* * *

Мы проехали еще немного по дороге, остановились, чтобы дать лошадям отдохнуть, большая часть труппы спала, когда Бернару приснился один из его кошмаров. Они навещали его так же регулярно и надежно, как старые собутыльники, и делали это, сколько я его знал.

Мастер Гийом опустил руку со своей койки и дотронулся до плеча собеседника.

— Полегче, друг, — услышал я его шепот. — Ты уже не там. Ты сбежал из Вальда благодаря своему собственному уму. Ты выбрался из этого заколдованного места.

— Я выбрался, брат, — сонно подтвердил Бернар.

— Теперь все хорошо. Подумай о тавернах в Бурже и за его пределами. Подумай об официантках. Мягких грудях и подушках. Подумай о том, какие истории ты захочешь им рассказать и как внимательно они будут слушать.

— Спасибо, Гийом. Ты всегда был... слишком добр ко мне.

— Как и ты ко мне, — ответил Гийом сладким, как колыбельная, голосом.

Бернар снова впал в беспамятство. После этого, как обычно, он заснул более спокойным сном. Его ночные посетители, однажды спугнутые, обычно не возвращались до утра.

Но теперь сам мастер Гийом уже не спал и молча лежал, прижавшись всем телом к борту фургона. Я тоже не спал, и мы, должно быть, оба снова услышали сову, и как Ида вползла обратно через люк и тихонько разбудила Фостена, чтобы он заступил на вторую вахту.

— Вставай с постели, бесполезный, самодовольный попугай. Твоя очередь.

— Когда у меня будет своя труппа, — сказал Фостен, — у меня будет свой фургон — как можно дальше от тебя.

— Красавчик, ты даже в кране холодной воды не найдешь, не говоря уже о труппе.

Их препирательства — привычная перепалка — постепенно утихли. Фостен занял свое место на вахте, а Ида забралась под свои простыни.

Мастер Гийом издавал прерывистые беспокойные звуки, как человек, который хочет уснуть, но не может этого сделать. Я задавался вопросом, что же его так встревожило. Возможно, это была рукопись, над которой он работал, когда фургон тряхнуло, и сопутствующие проблемы, которые остановили его прогресс. Во время моих встреч с ним, когда он помогал мне с чтением и письмом, то иногда упоминал о мучительных преградах своего ремесла: о том, как желание писать может быть так легко подавлено невидимыми препятствиями воображения.