Не будите Зверя!

Даже заяц, загнанный в угол, становится тигром

Пенелопа Уильямсон

Я — кара Господня. Если вы не совершали смертельных грехов, Господь не пошлет вам кару в лице меня!

Предисловие

Жесткие губы Марка Воронова едва заметно искривились в легкой улыбке.

Он стоял в шлюзовой и смотрел в иллюминатор. Пейзаж Марса подавлял чужеродностью. Бескрайние просторы рыжевато-коричневой пустыни под странного, розового цвета небом, словно хранившим тайны древних цивилизаций, уходили к необычайно близкому горизонту. С неба смотрело солнце — удивительно маленькое, не алое, как на Земле, а тускло-белое. У дальнего горизонта пробивала муть неба гигантская гора, будто размашисто нарисованный тушью по окрашенной в бурые цвета бумаге. Что это было? Павлина? Аскрийская? Он, земной физик, плохо ориентировался в марсианской топографии. (гора Павлина — потухший вулкан на Марсе, расположенный в провинции Фарсида, рядом с марсианским экватором. К северу от него находится вулкан гора Аскрийская, а к югу — вулкан гора Арсия).

'Черт возьми, вот я и на чертовом Марсе! Здесь будет первое настоящее поселение за пределами Земли. Все прежние станции и заводы на орбите и Луне — игра в песочнице на заднем дворе Земли. А это — дальнее Заземелье. Суровый, чужой, но отныне Марс наш'.

И пусть его доставили сюда против воли и Марс был для него огромной, величиной с планету, тюрьмой, без права возвращения на Землю. Сквозь горечь и злость пробивалось другое чувство — гордость. Необъяснимая, иррациональная гордость пионера. Ему предстояло не просто выжить — силой воли и упрямства доказать планете: человек не просит разрешения. Человек приходит и строит. Он никогда не думал, что жизнь примет такой неожиданный поворот. Еще совсем недавно он вел размеренную жизнь вполне обеспеченного, семейного человека. Работал в уютной лаборатории на Земле, в прекрасном древнем городе Белграде и коллеги сулили ему блестящие перспективы.

Недолгое шипение, пока земной воздух откачивался из шлюза посадочного модуля 'Енисея'. Сигнальная лампочка на стене загорелась зеленым. Тяжелые двери бесшумно распахнулись, он постоял, собираясь с духом и, шагнул на марсианскую поверхность. Сердце забилось чаще. Несмотря ни на что он не мог не волноваться — не так много людей побывали так далеко от родной планеты.

'Господи, зачем я сюда попал? Но он не жалел о своем решении — путешествии в один конец. Он уплатил адекватную цену!'

Марк оглянулся. Никогда он не предполагал, что кривая жизни забросит так далеко от родной планеты и близких. При мысли о жене и детях сердце болезненно сжалось, и он усилием воли прогнал эти мысли.

Трудно представить ощущения человека, который позавчера по собственным биологическим часам лег в камеру сна, вчера проснулся на корабле в дальнем космосе, а сегодня стоит на почве чужой планеты.

Марк услышал негромкое гудение электромоторов и обернулся. Из невидимого ему грузового шлюза один за другим выезжали из-за угла спускаемого аппарата автоматические погрузчики и разгружали надувные модули будущего поселения на песок. Несколько 'танчиков' универсальных инженерных роботов (УИР) деловито копались отвалами в грунте, роя котлованы под жилища — для защиты от космической радиации будущий город будет в основном подземным.

В наушниках щелкнуло, и привычный баритон, начальника будущей базы разрезал тишину:

— Воронов, как слышите меня? Прием!

Марк сжал губы в злобную строчку.

— Слышу хорошо, — он откашлялся — в горле запершило, словно туда попала марсианская пыль, — Все в порядке, приступаю к осмотру территории.

— Не торопись. Хорошенько осмотри периметр, — связь оборвалась.

Он осторожно шагнул по марсианской почве, и следы, глубокие и четкие, остались в рыжем марсианском грунте, словно памятники человеку, стремящемуся покорить новый мир.

Он сделал шаг. Второй. Марсианская пыль, поднятая ботинком, осела медленно, торжественно.

Непривычная гравитация делала походку кинематографично-медленной, но с каждым движением Марк все больше привыкал к новым условиям.

И в этой тишине вдруг отозвалось эхом давно заученное, почти забытое — чувство первой строчки новой книги. Не его диссертации. Главы из книги, что пахла старым переплетом и обещанием приключений. Где капитан Блад принимал командование белопарусной шхуной. Где Д'Артаньян впервые скрещивал шпагу с врагом — мерзавцем. Где Сайрус Смит осматривал только сто открытый берег.

Марк Воронов ставил отпечаток подошвы на пыли Дальнего Заземелья. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

... Сверкающий медными листами форштевень пиратского корабля не рассекал темно-зеленую вест-индийскую волну, в ушах не звучал свист рассекаемого ветра, а в руке не лежала рукоять абордажной пиратской сабли. Но в груди бушевало то самое, давно забытое чувство — чувство безграничной свободы, чувство форштевня, рассекающего волну неизведанного моря. И пусть его корабль был сшит из титана и кевлара, а море было из ржавой марсианской пыли — он был его капитаном.

И, пожалуй, так он не был счастлив ни разу за прожитые сорок лет.

Глава 1

Весна, за четыре месяца до высадки 3-й марсианской экспедиции.

У Белграда собственная главная артерия — улица князя Михаила, сербский аналог Арбата или Невского. Ее воздух густ от ароматов жареной плескавицы, свежего кофе, пыли старых книг и аромата истории. Все здесь дышало южнославянским духом — непокорным и горьким, как полынь. По обеим сторонам, словно стражи эпох, выстроились здания — тяжеловесный неоренессанс и неоклассицизм соседствует с ажурной эклектикой, чьи фасады испещрены балкончиками-клетушками и причудливыми орнаментами, Это создавало ощущение наслоившегося времени.

Неторопливые горожане, любопытные туристы, снимающие взмывающие в небо шпили сербских православных церквей и, завсегдатаи кафе, часами сидящие под полосатыми тентами за столиками уличных кафе, здесь — лишь часть пейзажа. Не пройдя по его булыжникам, не узнаешь настоящего Белграда, чья история тянется от древнеримского Сингидунума.

К одному из особняков, окрашенному в теплый, выгоревший на солнце охристый цвет, бесшумно подкатило робототакси и остановилось. Через миг из дверей вылетел Марк Воронов — ухоженная бородка, усы, залысины, которые он не скрывал, а носил с видом человека, которому нечего доказывать. В XXI веке исправить это — не проблема, но дорого, весьма дорого, а он предпочитал вкладывать деньги в обожаемую семью и детей. В руке он лихо зажал бумажный пакет с логотипом престижной сети супермаркетов 'Фреш' — видимо, с сюрпризом для домашних.

— Берегись! — ломкий, подростковый голос позади.

Марк шарахнулся в сторону. Ничуть не беспокоясь о прохожих, мимо промчалась, балансируя на тихо шипящих ботах, (аналогах роликовых досок, только левитирующих), стайка подростков в разноцветных шлемах и наколенниках. Девочка лет тринадцати проскочила между мамашей с коляской и двумя совершенно седыми пенсионерами, едва не врезавшись в угол здания. Досадное происшествие не ухудшило отличное настроение Марка. Буквально подлетел к подъезду дома на ходу мазнув взглядом по рекламе очередного блокбастера на стене. Что-то на тему Панафриканской войны 2071 года.

Через пару минут мигнул световой индикатор на двери квартиры — искусственный интеллект квартиры узнал хозяина; щелкнул замок, и дверь открылась.

— Я уеду жить в Белград, я уеду жить в Белград. А потом в Москву! — напел он слегка фальшивя. Голос эхом отражался от стен, наполняя пространство радостными вибрациями, — Дорогая, поздравь меня! Я почти гений! — выкрикнул он, не сдерживая переполнявших эмоций.

Он был самым счастливым человеком на свете! Ладно пусть не самым, но одни из самых счастливых и это не подлежало сомнению.

Он был счастлив. Безоговорочно, до головокружения. Сомнений не оставалось.

С детства Марк бредил единой теорией поля — Святым Граалем физики. Десятилетия наука топталась на месте, словно слон в посудной лавке, порождая горы сложной математики, но не давая прорыва. Теория более-менее сносно описывала строение материи на уровне молекул, атомов и нуклонов, но все пути вглубь микромира упирались в незримые, но непреодолимые барьеры. Физики десятилетиями усложняли теорию, вводили новые измерения, придумывали головоломные способы перенормировки, но вместо прорыва — лишь горы изощренной математики, за которой терялась сама физическая суть. И вот он, Воронов, нашел частное решение. Не великое открытие, но уверенный шаг вперед. Его хвалил сам завлаб. В руке он крепко держал бутылку вина — такой повод непременно необходимо отметить! Тем более что впереди ждали два долгожданных выходных дня.

Квартира встретила непривычной тишиной. Уютная двушка в центре Белграда, которую они снимали тринадцатый год и понемногу копили на покупку жилья в Москве, всегда наполняла жизнь и тепло. Везде идеальная чистота, детей не было: старший — в школе при русском посольстве, младшая — в детском садике там же. В прихожей — человекообразная фигура — заряжался от розетки домашний робот по имени Мвамба — незаменимый помощник домохозяйки — его купили, когда стало ясно, что Анна беременна Егором.

Но где же она сама? Она обещала дождаться!

— Анна? — но в ответ — молчание. Марк недоуменно пожал плечами. Что-то случилось? А почему тогда не предупредила? Непонятно!

Он заглянул в детскую и на кухню — никого, тишина, только из окна доносился едва слышный человеческий гул, а из закрытых кастрюль на плите тянуло аппетитным ароматом. Заскочил в спальню и, взгляд зацепился за идеально белый прямоугольник на примятой ткани постели. Он выглядел так инородно, что Марк невольно насторожился. От ликования не осталось и следа. Медленно, словно сапер к взведенной мине, приблизился и поднял листок. Всего несколько наспех нацарапанных почерком жены строк: 'Меня не ищи. Я нашла другого мужчину и полюбила его. Прости, если можешь, ты же знаешь — я всегда была дурой. Будьте счастливы без меня'. Слово 'счастливы' резануло глаза особой, леденящей сердце жестокостью.

Еще днем он строил планы на год вперед, а к сейчас... Его мир рухнул, оставив после себя оглушительную пустоту.

'Родители Марка владели небольшой частной лабораторией, занимавшейся исследованиями и производством высокотехнологичной продукции. Они совершили открытие, которое заинтересовало один из фондов Рокфеллеров, но наотрез отказались его продавать. История закончилась в лучших традициях уголовной хроники: гибель 'при невыясненных обстоятельствах', лаборатория, внезапно оказавшаяся по уши в долгах, и ее таинственный переход к сомнительным личностям. Уже повзрослев, Марк выяснил, что все эти личности были связаны с тем самым заокеанским фондом.

Словом, история грязная. Но что, в сущности, может сделать полиция, когда в дело вступают интересы транснациональных гигантов? Чьи бюджеты сопоставимы с ВВП целых стран, чье влияние на медиа — абсолютно, а 'частные военные компании' — всего лишь благообразный ярлык для армий, превосходящих по мощи вооруженные силы иного государства.

О той, прошлой жизни и о родителях он почти не помнил — был слишком мал, когда они погибли. В памяти остались только сильные мужские руки, подбрасывающие его, хохочущего, к потолку.

Воспитывала сироту жившая в Подмосковье бабушка, бывшая для него всем. И семья для мальчишки, отчаянно скучавшего по родителям, была понятием святым. Друзья считали Вороновых идеальной парой, да и сами они за годы совместной жизни ни разу не дали повода усомниться в прочности союза.

Не может быть! Нет! В голове скрипели и искрили от напряжения извилины, мельтешили догадки, варианты, идеи и просто обрывки мыслей. Сердце ныло, в висках толчками билась кровь. Странное существо человек — не признает очевидного, надеется на чудо, а если чуда не произошло, в беду все равно не верит. Хотя вот она, беда...

Это какое-то чудовищное недоразумение. Анна вот-вот появится на пороге и со смехом объявит, что это всего лишь розыгрыш. Глупый, чудовищный розыгрыш! И мы посмеемся. Наверное...

Марк ринулся к шкафам, лихорадочно ткнул в сенсор. Створки синхронно распахнулись, до боли пахнуло таким знакомым, таким родным запахом ее духов. Полки зияли безжалостной и оглушительной пустотой: ни разноцветных платьев на плечиках, ни аккуратных стопок белья — ничего.

И лишь на верхней полке, в кромешной тишине, стояли ее куклы. Анна коллекционировала куклы, но не фарфоровых красавиц — она собирала неказистых, сломанных, с отбитыми конечностями и стершейся краской. 'Лечила' их, шила им новую одежду. И потом придумывала каждой свою, непременно печальную, историю. И теперь они молча смотрели на Марка своими стеклянными глазами — безмолвные свидетели того, что от ее жизни здесь не осталось ничего. Кроме них.

Опустошение ударило, почти физически. Он не сел — рухнул на край постели, сломленный неподъемной тяжестью потери. В звенящей тишине в голове пульсировала одна мысль: 'Она ушла. Ушла'. Еще минуту тому назад в жизни все было хорошо, и он игнорировал все сложности мира конца 21 века, все его несправедливости. Он был профессиональный ученый и 'парил' в сфере чистого разума и увлекательном мире субъядерной физики, был выше грязи окружающего мира. Но миг и мир еще одному идеалисту доказал, что это не так — с размаху ударил нечищеным сапогом гопника в лицо. Одна из двух опор, дававших силы жить, — семья разрушилась и, вместе с ней и налаженная жизнь. Анна была для него всем — их взаимоотношениям завидовал весь институт и, от предательства у него подкосились ноги. Он почувствовал себя не просто обманутым, а стремительно пустеющим, как будто из него вытекли все чувства, оставив после себя лишь огромную, зияющую пустоту, холодную и безвоздушную, как вакуум.

Он замер посредине спальни. Последний шанс. Последний. Откашлялся — горло сжимал спазм.

— Домовой, — произнес хрипло, — а где Анна?

— Марк, — откликнулся через миг домашний искусственный интеллект, — она собрала чемодан и четыре часа тому назад вышла из квартиры. Адрес не оставляла.

Слова 'четыре часа тому назад' прозвучали приговором. Ноги стали ватными, он почувствовал, как пол уходит из-под ног и пошатнулся.

И в эту же самую секунду страшную тишину разорвал резкий, требовательный звонок телефона. Марк вздрогнул, словно от толчка. Посмотрел на экран — напоминание: 'Ясли. 17:00'. Пора ехать забирать дочку...

Тело двигалось на автомате, отдельно от парализованного горем разума. С застывшим, ничего не выражающим лицом-маской, поднялся и двинулся вмиг постаревшей, грузной походкой на выход из спальни. Ему еще предстояло понять, осознать уход жены и собраться с силами для встречи с дочерью.

Четыре дня. Четыре бесконечных дня прошли с того момента, как Марк Воронов узнал, что жена ушла к другому. Четыре дня, за которые его налаженная жизнь самовлюбленного эгоиста, уверенного в исключительном праве на успех, превратилась в кромешный ад. Его будущее всегда виделось ему ослепительным: Нобелевская премия, институты, борющиеся за его внимание, всемирная слава. Что до прочих неудачников, тех, кто не сумел выгрызть у судьбы шанс, — о них он думал мало. Лишь смутно допускал, что каждый из них мог бы стать если не гениальным физиком, то уж по крайней мере уважаемым профессионалом.