Черный Демон

Известие третье :: Черный Демон

(16 августа 2015 — 8 ноября 2015)

Осенью — сумерки. Закатное солнце, бросая яркие лучи, близится к зубцам гор. Вороны по три, по четыре, по две, спешат к своим гнездам, — какое грустное очарование! Но еще грустнее на душе, когда по небу вереницей тянутся дикие гуси, совсем уж невеликие с виду. Солнце зайдет, и все полно невыразимой печали: шум ветра, звон цикад…

Сэй-Сэнагон “Записки у изголовья”

У изголовья брата лежал дорогой смартфон. Оцунэ раньше не замечала за родственником тяги к подобным игрушкам. Но, если подумать: раньше брат клал у подушки пистолет, а сейчас вот — прогресс на марше, Идзанаги его папа…

Закончив уборку, Оцунэ переложила прибор на столик и подумала: спрошу, когда с тренировки вернется.

С тренировки брат вернулся в благодушном настроении. Под холодной водой в душе насвистывал, по дому ходил чуть не приплясывая — Оцунэ помнила его таким очень давно, в детстве еще.

— Ну что, рассказывай!

Брат с подлинно кошачьим урчанием втянул половину приготовленной лапши, запил маленькой стопочкой сакэ. Облизнулся.

— Рассказываю… Как мы распались, приходится быть очень осторожным. Выпить вылезаю намного реже, чтобы не повздорить из-за какой-нибудь мелочи с Кобе-Ямагути-гуми. Вроде и Токио громадный город, а пойти особо некуда… Соберемся порой дома, или в офисе, или в компании у знакомых — но там особо не расслабишься. На улицу выхожу, так рот раскрываю только в магазине дяди Санады. Или в ресторане у подружек.

Брат посмотрел на потолок. Натяжной потолок, сделанный буквально неделю назад. Вздохнул:

— Как же тут здорово! Я прямо задышал. Там… Никогда не знаешь, когда и по какому поводу сцепимся. Приходится держать “на подогреве” много бойцов. Но нас теперь в пять раз меньше, чем в лучшие времена. Некоторые подчиненные организации не могут выставить хотя бы одного дежурного на автостоянку!

— А в чем там дело? — не то, чтобы Оцунэ жить не могла без тайн якудзинов, но надо же дать брату выговориться. — Американские машины не поделили? Или…

Брат заглотал вторую половину лапши, сощурился:

— Да кто их знает! Говорят, начались какие-то мутные дела с контрабандой золота. Но все это на самом верху. Нижние к этому отношения не имеют. Не понимаю, в чем дело.

Брат решительно отодвинул бутылочку сакэ. Пожал плечами: дома он мог такое себе позволить.

— Если и доходит до ссоры, то рядовые бойцы поговорят между собой… Настроения у всех одинаковые… Вот, все и улаживается. Да и живем-то все мы в одной стране. У любого есть братья или кореша. Это же мир борекудан. Все всех знают, пусть не напрямую.

Брат криво усмехнулся, и Оцунэ не поняла: сказал он “борекудан” всерьез или с насмешкой.

— Брат, а почему ты не пошел на море? Тебе же нравилось. И вот, я видела, у тебя есть удостоверения. И капитанское, и на механика.

— Не ты одна знаешь, что я люблю море. В Нэмуро меня уже искали, — брат невесело улыбнулся. — Может быть, искали в Абасири, Румои или Вакканае, просто никто еще не приехал оттуда, чтобы мне рассказать… Но, конечно, не нашли. Да и потом: кто меня возьмет? С расписанной-то спиной?

Оцунэ согласно опустила глаза. Сам по себе беглый якудза — уже половина горя. Если такой человек есть в команде, судно будут особенно жестко проверять в портах, тщательно потрошить на предмет контрабанды, придираться ко всякой мелочи в документах. Зачем это судовладельцу и капитану?

А вторая половина — те, кто за ним явятся. Они не всегда разборчивы в средствах. Запросто подорвут кораблик со всем экипажем, чтобы прикончить одного беглеца.

По всем вышеуказанным причинам “расписной” может в бурную ночь выпасть с краболова через борт. Легко и непринужденно. Или чисто случайно оступиться под ваер — стальной трос, на конце которого кошель с пятнадцатью тоннами драгоценного краба. Человека такая штуковина перепилит ровненько пополам, точно удар катаной “ре-коромо” в самурайском кино… И хрен что докажешь, ведь испокон веку рыбаки гибнут и безо всяких там хитрых заговоров. Несчастный случай, мол, и все тут.

— Хватит обо мне, сестра. Тебе еще интересна эта твоя подруга?

— Перестань ее называть подругой!

— Мелкая… — брат ухмыльнулся. — Уж если вы, фуре, лезете в мужской мир… Ну, во все эти дела с бандами, ты понимаешь?

Оцунэ молча допила свой чай.

— Так вот. Настоящая мужская дружба всегда начинается с драки. Подумай сама: она единственная, кто осмеливается с тобой спорить.

Оцунэ даже чашку отставила. А ведь правда! Прочие фуре только “слушаюсь!” и глазки в пол, и бегом исполнять.

С другой стороны: главу принято слушаться везде. От семьи до громадной суперкорпорации “Хитачи”.

— И что ты о ней узнал?

Брат посерьезнел.

— Парня у нее нет. Я не знаю, почему парень так важен. Просто все мои подружки первым делом спрашивают об этом. Она снимает комнату у бабки Цудзи.

— У Госпожи Ведьмы? Хм… А ведь не испугалась. В самом деле приезжая. Ты не смог узнать, откуда?

— Я ехал с ней от Саппоро. Откуда она взялась в Саппоро, не знаю. Сама понимаешь, я не могу спрашивать через корешей: сразу и раскроюсь.

— Что у нее полно денег, я и так знаю. Она не выедает серединку арбуза. Видела как-то на празднике. И не облизывает стаканчик от мороженого.

— А еще она тренируется каждое утро. Тебе это может быть интересно. Тренируется привычно, считай, с закрытыми глазами. И, как на мой взгляд, очень четкие движения.

— То есть, занимается с детства. Вот почему я ее достать не могла. А стиль?

— Старый. Я его не знаю. И да, не синай. Боккен однозначно. А в последние несколько дней начала тренироваться с иайто.

Оцунэ хмыкнула:

— Колоть учится, небось?

— Точно. Повесила бутылку от чая и пытается проткнуть через горлышко. Пока получается плохо.

Оцунэ кивнула теперь уже конкретной мысли. Потом собрала посуду.

— Спасибо, братец. Ты мне здорово помог. Я не знаю пока, стоит ли ее побеждать — или лучше поддаться и въехать в сады Аматэрасу на ее спине. Богатенькая подружка тоже неплохой буксир по жизни. Так или иначе, поищу какие-нибудь приемы защиты от уколов.

— Сестра…

— А?

— Мне будет намного спокойнее на сердце, если вы подружитесь по-настоящему.

Оцунэ едва не выронила поднос. Брат все-таки во что-то влез! Подумаешь, пистолета в изголовье не держит — небось, всегда носит при себе!

— Дура ты, мелкая, — брат, как в детстве, прекрасно читал ее мысли даже со спины. — Не воображай себе всякой фигни.

— Не ругайся, брат. — Оцунэ стоило немалых усилий не всхлипнуть. Но, в конце-то концов, она банчо самой дерзкой группировки в Энгару! Им нету равных ни в Сароме, ни в Юбэцу! Справилась.

— Раз ты так настаиваешь, я должна слушаться старшего в роду. Постараюсь подружиться с этой, блин, ходячей чумой Тошико.

Тошико разложила все необходимое на низком столике. Бумагу для обертки подарков — красно-белую, в мелкую клетку. Острый нож. Тушечницу и кисти для написания поздравительных знаков. Витой бумажный шнур “мидзухики”, тоже красный с белым.

Полюбовалась минуту на красиво выложенные инструменты и занялась уже делом.

Во-первых, кому дарить?

На дворе сезон хакуро — “белые росы”. Точнее: двадцать первое сентября. Еще точнее: третий понедельник сентября. И совсем уж точно: День Пожилых Людей.

Дяде Риота девушка присмотрела хорошую гайдзинскую леску для спиннинга, но решила дарить не сегодня: дядя не считает себя пожилым. Зато у Тошико имеется два пожилых соседа. Следовательно, будет уместно и вежливо преподнести два подарка: дедушке Макото Маэда и бабушке Цудзи Мэгуми.

Во-вторых: что дарить?

С дедушкой Маэда все просто. Его внучка Акэйн оказалась подругой поселковой королевы Ямаута-младшей. То есть, на празднике О-Бон во тьме вокзала Тошико вступилась и за нее тоже. В благодарность Акейн объяснила: на тонкости упаковки и преподнесения дед мало взирает. Кому-кому, а ему содержание точно важнее формы.

Так что с первым подарком Тошико управилась быстро. Взяла привезенную из Саппоро бутылочку хорошего сакэ, сразу в подарочной обертке из красно-белой клетчатой бумаги. Обвязала шнурком той же расцветки. Узел сделала простой, “морована-мусуби”. Легко развязывается, символизирует радостное событие, повторение которого желательно. Затем Тошико взяла кисть, аккуратно вывела на обертке иероглиф “котобуки” — наилучшие пожелания. Вместо красного хвостика “носи”, который символизирует морского моллюска, просунула под шнур толстую соленую креветку. Чтобы дед мог сразу и закусить. Ниже поставила собственную подпись — из чистого озорства не “Тошико”, а теми знаками, что читаются “Тоши” — Аварийная.

Наконец, упаковала готовый подарок в кусок фиолетового шелка. Как велит этикет: “чтобы не запылился в пути”. И только потом отставила к стене.

Второй подарок намного сложнее. Уместно ли напоминать Госпоже Ведьме о ее возрасте? В общем случае нет, но конкретно вчера уважаемая старшая Цудзи жаловалась вслух, что немного не хватает на краску. А от этого очередное куклопугало не будет гармонировать с цветом лавки, куда бабка собралась определить его на вечное жительство. Тошико, разумеется, намек поняла и полагала, что уважаемая старшая Цудзи больше обрадуется деньгам, чем огорчится тем, в какой день подарены.

Значит, купюры в конверт, лицевой стороной непременно вверх. Конверт сложен так, чтобы легко раскрывался, и по той же причине, по которой узел должен легко развязываться. Купюры новенькие, сумма нечетная, чтобы не намекать на разделение, размежевание, раздоры там всякие. Семь тысяч вполне годится. Четверть зарплаты продавщицы местного комбини, но Тошико считается в селе богатой девочкой, а по этикету подарок должен соответствовать уровню дарителя. Будь она, к примеру, премьер-министром… Что вряд ли для женщины в Японии, конечно, но помечтать-то можно? Вот, в этом случае она будет обязана осыпать всех золотом.

Пока что этого не случилось. Да и семь тысяч для сельской глубинки вполне приличная сумма. Тошико вывела на конверте иероглиф “о-иваи” — поздравление. Скрутила узел “морована-мусуби”, привесила красный бумажный хвостик “носи” — тут не нужна настоящая креветка. И подпись тоже классическая, никакого озорства. Студенческая жизнь в Токио научила: с квартирной хозяйкой не шутят. Во избежание. Мало ли.

И опять в фиолетовый шелковый карман “фукуса”.

Теперь самое сложное и самое главное: подарки надо вручить.

— … Вручить вам скромный подарок в возмещение за причиненные беспокойства и неудобства! — Тошико поклонилась, протягивая фиолетовую упаковку обеими руками. Так же обеими уважаемая старшая Цудзи ее приняла. Отложила в сторону: сразу раскрывать весьма невежливо. То есть, уважаемая старшая Цудзи не сердится на Тошико и не держит зла. Уже хорошо!

Но что-то Госпожа Ведьма приняла дар с явным напряжением?

Тошико поежилась и немного напугалась. Охрани ее будды и ками от гнева уважаемой старшей Госпожи Ведьмы! Все-таки Тошико немалые хлопоты ей причинила и немалое беспокойство внесла в размеренную жизнь сельской пенсионерки. Как там у госпожи Хигути: “время от времени с невысокой храмовой горы исходит странное свечение — не человеческая ли душа, так и не избывшая долгой обиды?” Нет, надо сделать уважаемой старшей Цудзи что-то приятное.

Тошико осмотрелась; кэндо приучило ее быстро искать выходы и принимать решения. Вот лежит ее собственный дорогой смартфон с отличной камерой… Камерой? Хм!

— Уважаемая старшая Цудзи! — девушка поклонилась еще ниже. — Сегодня чудесный день: ясный и не очень жаркий. Что вы скажете, если мы сделаем фотографии ваших работ? И выложим, например…

… — Например, в Инстаграмм!

Господин староста вскинул брови:

— Как вы сказали, уважаемая старшая Цудзи? В Инстаграмм?

— Да, вот именно это она и произнесла.

Господин староста оперся на прилавок. Продавец апельсинов поспешил объяснить:

— Это в интернете. Такой сайт, много фотографий на все вкусы. Кстати, вы знаете? Эти ее фотографии ваших кукол, уважаемая старшая Цудзи, очень популярны. Не удивлюсь, если тут скоро появятся туристы.

Господин староста и уважаемая старшая Цудзи переглянулись.

— Никогда о таком не думал, — сказал господин староста. — Но почему бы и нет? Разве не туристов мы пытались привлечь всеми силами еще весной, когда стажер нам сообщил о подготовке закрытия станции?

Продавец апельсинов хмыкнул:

— Не могу ничего предполагать. Ладно бы я: за деньгами поеду и в Вакканай, и даже на Карафуто по дну морскому, окажись такое возможным. С другой стороны: вот госпожа Танигути приехала сюда, в сердце Хоккайдо. И вот господин Отака собирает здесь травы. Почему бы не приехать кому-нибудь еще, в конце-то концов?

Со стороны селения раздались громкие крики и хлопки; в предвечерний сентябрьский сумрак полетели звездочки фейерверков.

— Пойдете на праздник? — господин староста заторопился. — Лесничеству, наконец-то, выписали новый грузовик. Ваш господин Жилетка уже там. Не удивлюсь, если в каждом кармане у него окажется сакэ и закуска. Гулянка до утра, всех приглашали.

Продавец апельсинов улыбнулся. Еще бы. Лично ему так надоел постоянный надсадный треск старого мотора, что в один из рапортов досточтимой госпоже Танигути Котооно продавец включил слезную жалобу на невыносимые условия работы. Никто не знает, на какие кнопки нажала досточтимая госпожа, какие связи пустила в ход, но вот: свершилось! Древнюю машину позволили, наконец, отпустить с миром на следующее перерождение. А новую пригнали поутру из главного управления в Саппоро.

Саппоро трясет не так часто, как на юге, но все же бывает. Первое, что надо сделать в таком случае: вывести людей из домов и тесных улиц туда, где на голову ничего не упадет. Идея несложная, додумались до нее еще при самураях. Тогда в городской черте появились пятна, где ничего не позволяли строить. В случае землетрясения там устраивали спасательный парк— “босай”. И нет, бонсай там не выращивали…

Сирена заткнулась, лампа перестала трястись. Синдзи выскочил из дверного проема, куда встал спросонья. Ухватил джинсы, куртку. Сунул ноги в ботинки с высоким голенищем: лучше минута на шнуровку, зато потом не выбирать, куда ногу ставить в каше обломков. С прошлого раза, когда баллон по городку перли, Синдзи очень хорошо все впечатления запомнил. Какое там хватать за жопу милашку Сэтсу: тут самому бы не споткнуться, не поймать белым личиком угол выбитой двери, острый скол кирпича… Тренировочный городок представляет собой именно вот квартал после землетрясения.

Впрочем, до обломков может и не дойти. По крайней мере, стены пока не трещат. Балла три… Может, к четырем. И утро, самый рассвет — хоть по темноте не шариться!