Голод 1933 года. Часть 1

Unknown

Голод 1933 года. Часть 1

Воспоминания Дмитрия Даниловича Гойченко, советского партработника *.

Рукопись — "Голод 1933 года”, видимо, написана позднее первых двух и, как мне кажется, была предназначена в основном для людей, незнакомых с реалиями жизни в СССР. Вполне возможно, что она не вполне автобиографична, а скомпонована как из личных наблюдений автора, так и из информации, полученной из других источников. Из сравнения текста с разрозненными дневниковыми записями Д.Д. Гойченко можно сделать предположение, что автор вставил в рукопись описание встречи со своей матерью — Татьяной и историю гибели от голода своих родственников (см. ссылку).

Я хотел бы поблагодарить Олю Данильченко, которая набрала текст этой рукописи на компьютере.

Евгений Зудилов

* * *

"Спасибо товарищу Сталину за счастливую и радостную жизнь." (из советских лозунгов).

Начиная с весны 1929 годаЮ, Одесса все резче ощущала недостаток продуктов и предметов первой необходимости. Плоды сплошной коллективизации ярко сказались уже в 1930 году, а к концу 1931г. двухкилограммовая буханка черного хлеба стоила на рынке 40-50 рублей.

Как ни хвастали большевики "достижениями" в "социалистической перестройке" сельского хозяйства, но лучшим свидетельством этих "достижений" было введение в богатейшей стране в мирное время карточной системы. 1932-й год нес с собой значительное ухудшение питания, идущее в ногу с прогрессом коллективизации села. Поиски пищи уже стали главным содержанием повседневных забот одессита.

Однако население города жило своей отдельной жизнью, мало знало и мало понимало, что делается на селе. С приближением уборки хлебов и особенно с наступлением ее, в городе производились массовые мобилизации коммунистов для отправки их на хлебозаготовки. Хлебозаготовки занимали центральное место на страницах областной газеты "Черноморська Комуна". В городе росла тревога насчет будущего его снабжения. На карточки выдавался лишь хлеб, и то с частыми перебоями.

Кроме хлеба, на полках продовольственных магазинов и ларьков лежало лишь искусственное, никому ненужное кофе "Здоровье". Все реже и реже появлялись какие-либо дешевенькие "Микадо" или что-то вроде пряников, весьма сомнительного состава. Появлялось иногда повидло и даже булочки или пирожки. Но это бывало не каждый день и не по всему городу, а где-либо в одном-двух ларьках, и то в микроскопических количествах, способных удовлетворить несколько десятков человек из 500 с лишком тысяч населения города. Тысячи людей, не занятых работой, бродили по городу, разведывая, не появилось ли где что-либо съедобное на витринах.

Газеты все громче и тревожнее кричали о срывах хлебозаготовок в разных районах. В город устремлялись потоки людей из села, вплотную ставшие перед лицом надвигающегося голода. Они рассказывали, что в колхозах из-под молотилок забирается все до зерна и увозится в государственные склады. Немногие сохранившиеся единоличники подвергаются разнообразным репрессиям, понуждающим их к сдаче всего собранного хлеба. Если крестьяне, лишаемые хлеба, могли иметь что-то у себя в огородах, а также нечто из продуктов скотоводства, то интеллигенция, в большинстве ничего этого не имеющая, лишалась всякого пропитания и могла рассчитывать лишь на подачки, лишь на крохи, отпускаемые напуганным местным начальством и то при участии ее в хлебозаготовках.

Поэтому интеллигенция устремлялась в города, наряду с массовым бегством крестьян, начавшимся зимой 1929-30 годов и все нарастающим. В множестве сельских школ учебный год не мог начаться из-за бегства учителей, которые предпочитали устраиваться в городе на работу сторожами, стрелочниками трамвайных линий, санитарками, уборщицами, где хоть кое-какое снабжение хлебом было обеспечено.

Те немногие, которые пошли было в областной отдел народного образования насчет устройства в городе по специальности, напоролись там на чудовище, сидящее в отделе кадров, — бывшего палача ГПУ, и продолжавшегл своими методами "управлять" и в отделе народного образования. Не один учитель и учительница вылетали пулей из отдела кадров сами, или же, будучи так мастерски выброшены, что доставали лбом противоположной стенки.

Этот заплечных дел мастер, будучи выгнан из ГПУ за неумелое исполнение порученной ему провокации, был использован для "наведения порядка" в отделе народного образования. Главной же задачей, возлагавшейся на него, было провести учет всех учителей по городу, работающих не по специальности, и вместе с отделом труда, на основании соответствующего постановления, выловить их и в обязательном порядке отправить на село, где главными кадрами оставались лишь "учителя", имеющие образование за 7, а то и 5 лет сельской школы, плюс 2-3, самое большее шестимесячные учительские курсы, на которых основным "педагогическим предметом" была политическая подготовка.

Однако учителя меняли адреса, окончательно скрывали свою специальность, заявляя себя "природными" сторожами, уборщицами и т.д. (Тогда это было сравнительно нетрудно сделать, т.к. жестокая паспортизация, каковая наступила несколько позже, еще не была произведена).

Седьмого августа 1932 года был издан Центральным Исполнительным Комитетом закон, карающий за расхищение социалистической собственности, объявленной "священной и неприкосновенной". Таковой неприкосновенной социалистической собственностью являлся отныне хлеб для вырастившего его колхозника. За горсть зерна, унесенную колхозником в кармане с молотильного гумна, советский суд приговаривал его если не к расстрелу, то к десяти годам каторжных работ.

Такая же кара ожидала всякого рабочего многочисленных пищевых фабрик, находившихся в Одессе, осмелившегося что-либо унести или даже съесть на производстве. Большинство конфетных фабрик, консервных заводов, сахарных и винодельческих заводов, макаронных фабрик работали на экспорт. Город же, вырабатывающий все это, не смел мечтать о его употреблении.

Исключение составляло начальство. Закрытые распределители не имели разве что птичьего молока. Они снабжали высших партийных сановников города. Такие же закрытые, то есть недоступные для народа, магазины обслуживали ГПУ и командно-политический состав Красной Армии. Через такие же магазины эти категории снабжались первоклассными промышленными изделиями: обувью, одеждой и проч., вплоть до патефонов и карманных часов, являвшихся предметом роскоши. И все это отпускалось по дешевым ценам. Обычно эти магазины имели вход не с улицы, а со двора, не имели никакой вывески и вход их охранялся стражей.

За этими распределителями наивысшей категории следовали другие, более низких категорий для начальства меньших рангов. Несравненно беднее последнего из них были Церабкоопы, снабжавшие рабочих, редко когда имевшие что-либо, кроме хлеба. Нормы хлеба для разных предприятий были также разные. В то время как рабочие январских? мастерских получали по 2 фунта хлеба, рабочие какого-либо деревообделочного или трикотажного предприятия получали вполовину меньше. Администрация пищевых заводов обычно кое-что дополнительно отпускала для своих рабочих, правда исключительно из худших сортов продукции, к тому же бракованной.

Но это возможно было только лишь до издания закона от 7-го августа 1932г. После этого такая практика повлекла бы за собой расстрел или каторгу для администраторов завода. Служащие низших категорий — делопроизводители, счетоводы, машинистки, плановики — снабжались еще хуже последних категорий рабочих. По этой же категории снабжались профессора и преподаватели высших и средних школ. Кустари снабжались еще хуже. На последнем месте по снабжению были кустари-одиночки, не желавшие пока идти в артели, зарегистрированные на бирже труда безработные, старики, находившиеся на соцстрахе, больные, инвалиды. Каких бы то ни было частных предпринимателей или даже мельчайших торговцев, каковыми так богата была Одесса при НЭПе, почти не было уже. Они были задушены экономически и лишены избирательных прав как паразиты и эксплуататоры.

В соответствии с законом от 7 августа производились многочисленные судебные процессы как в городе, так и особенно в деревне. Судебные процессы проводились открыто в присутствии большого количества людей. Бесконечно устраивались показательные суды и в селах, и на всех без исключения заводах. На эти процессы силой сгонялись все жители данного села или же работники завода с тем, чтобы поглубже пронизать каждого из них страхом перед смертельной карой за самое незначительное "хищение" социалистической собственности.

Приезжающие с хлебозаготовок горожане рассказывали о многочисленных жертвах закона от 7/8. Один рассказал мне, как была предана суду женщина, у которой в кармане обнаружили семечки подсолнуха, когда она возвращалась с поля. Суд присудил ее к 10-ти годам каторжных лагерей. Она пыталась убедить суд, что эти семечки были взяты ею еще из дому (поскольку она имела в огороде подсолнухи) вместо хлеба, которого у нее не было. Но суд имел приказ беспощадно карать, чтобы у других наперед выбить даже мысли из головы о присвоении "священной социалистической собственности", будь это хоть початок кукурузы или гроздь винограда, или одно яблоко.

Придя домой, муж осужденной сел к столу, в великом горе схватившись за голову, и так и не встал больше с места. Осталось шесть детей, старшему из коих едва исполнилось 13 лет. Лишившись матери и отца и не имея дневного пропитания, они ушли бродить в поисках скорой и неминуемой смерти. Аналогичных процессов по области в короткий срок насчитывалось многие тысячи.

Один уполномоченный по хлебозаготовкам рабочий-коммунист, которому вдолбили в голову, что продовольственные затруднения обусловлены "кулацким саботажем" (хотя " кулаки" уже давно гибли как мухи на севере и в сибирской тайге), с увлечением рассказывал о том, как он вместе с другими уполномоченными рыскали по сохранившимся у крестьян, но опустевшим от зерна амбарам и сараям, опустевшим от скота, как они перещупывали и перерывали огороды в поисках хлебных ям у единоличников, как они взламывали печки и разрушали стены хат, как они забирали даже обнаруженный послед, оставшийся после хлебозаготовок, или же обнаруженных пару кило муки. Даже хлеб, недопекшийся, забирали из печей, а варившуюся кашу выбрасывали на улицу. То, что он рассказывал, было не исключением, а правилом и применялось во всей области. Далее он рассказал, как на кладбище был обнаружен хлеб, зарытый в гробу. "После этого, — говорил он, — пришли мы к попу и велели открыть церковь. Он открыл, мы вошли.

— Да снимите же шапки, прошу вас, — храм святой.

— Кому храм, а тебе зернохранилище, — ответили мы.

— Видит Бог,— говорит поп, — что такого греха нет за мной. Найдете зерно, расстреляете меня.

— Где тут крест Ваш и Евангелие? — спросил Борис, наш главный.

Поп говорит:

— В алтаре. А зачем вам?

— Тащи сюда, — говорит Борис.

Поп ни в какую.

— Нельзя, — говорит, — это святыня. Что вы хотите делать?

— Ну, раз нельзя, — говорит Борис, — так мы сами пойдем к твоей святыне.

И пошли в алтарь. Поп — не пускать.

— Не смейте, — говорит, — нехристы! Да еще в шапках...

Ну, мы его толканули как следует. Поп покатился по полу, запутавшись в своей рясе, а мы в алтарь. И правда — на престоле крест и Евангелие лежит.

— Ступай сюда, — кричит ему Борис. Поп не идет. Мы выглянули из алтаря. Оказывается, он стоит перед алтарем на коленях, скрестив руки на груди и молится, а слезы ручьем так и льются.

— Ступай сюда! — закричал снова Борис и пугнул его таким матом в Бога, что тот вскочил как ошпаренный и сразу в алтарь.

— Становись на колени, — говорит Борис, — и присягай перед своим крестом и Евангелием, что в церкви не спрятан хлеб.

Поп ерепенится. Ну, я тогда не долго думая схватил крест, — Ах ты, — говорю,— сякой-такой… твою… и т.д. Ты что же это, — говорю, — спрятал хлеб и боишься, что твой Бог покарает тебя за ложную присягу?! Клянись немедленно!!!

Поп испугался порядком, трясется весь, а присягать не хочет. Ну, я его как стукнул по черепу крестом, разозлился я больно, так от того креста лишь щепки посыпались. Крест был деревянный, да видать и старый.

Но так и не стал клясться. — Ищите, — говорит, — все равно вы уже осквернили тут все. Ну, мы и взялись искать. Все вверх ногами перевернули. Иконы, хоть и не надо, мы умышленно срывали со стен и бросали так, что только стекло звенело. Всюду поискали, — нет ничего. Вот досада! Попробовали самый-то ихний престол переставить, — не поддается. Сбросили мы разные там покрывала со всем, что на них лежало и давай ломать этот стол. Поп совсем как бы ошалел. Он даже побелел, трясется, молитвы быстро говорит, то громко, то тихо. Смех да и только. Забрались мы под престол, под самый пол залезли, — нет хлеба.

— Ты брось молиться, — закричал Борис, схватив попа за крест, что на шее. — Говори, где хлеб спрятан? Мы имели точные данные, что здесь ты спрятал хлеб.

— Видит Бог, видит Бог...— одно твердит поп.

Борис как рванет его за крест, так и сорвал с цепью, так что поп даже на землю рухнул под общий хохот. Ребята подхватили брошенный Борисом крест, да в окно его, только засвистело. Так мы хлеба и не нашли, а попа все же арестовали и теперь он сидит в ГПУ. Думаю, что там признается.

— А за что же вы так над человеком издевались, раз хлеба не обнаружили, и зачем церковь разоряли? — спросил один из слушавших рассказчика рабочих.

— Если бы он был человек, а он же поп. Сказано — "опиум для народа"! — ответил хлебозаготовитель, как бы недоумевая…

Одесский порт никогда не был пустым. Повседневно в нем грузились свои и чужие пароходы зерном, сахаром и разными изделиями одесских и других фабрик Пищепрома. Заграницу выпускались товары исключительно высокого качества. Таможня браковала каждую бутылку вина, коробку папирос, ящик конфет или халвы, или банку консервов, на упаковке которых была хоть небольшая царапина.

Все выбракованное поступало в распоряжение ГПУ, выделявшего часть из этого "брака" для распределителей высшей категории, а остальным распоряжалось по своему усмотрению. Все эти товары, как и другие, продающиеся в закрытых распределителях, можно было купить на базаре из-под полы по сказочно высоким ценам. Случалось, что купленная из-под полы буханка хлеба оказывалась лишенной мякиша и заполнена конским навозом, вместо масла можно было купить брынзу, обмазанную маслом.

В городе существовали коммерческие магазины, в которых можно было купить прекрасный костюм, пальто, отрезы, обувь. Но цены здесь были неприступны, например манто, стоившее в распределителе 200 рублей, здесь стоило 8-10 тысяч рублей. Для изъятия у населения золота и драгоценностей в городе открывались магазины "Торгсина", имевшие в продаже разнообразные продукты, только за золото, драгоценные камни и иностранную валюту...

Невыполнение колоссального плана хлебозаготовок Одесской области влекло за собой в качестве якобы репрессивной меры сокращение хлебного пайка городу. Конечно, руководители от этого ничуть не пострадали, а страдало трудовое население города. Начиная с декабря, хлебный паек сокращался не раз. Особоуполномоченные, приезжавшие из ЦК на собрание городского партийного актива (тайное, конечно), говорили: "Не хотите как следует развернуть хлебозаготовки, город не получит хлеба. Благоволите отчитаться перед рабочим, почему он получает сокращенный паек, не по вине ЦК, а по вашей вине."