Голод 1933 года. Часть 3

Unknown

Голод 1933 года. Часть 3: Людоедство

...На полу лежал невероятно вздувшийся труп мужчины, а около него двое детей. Одному было годика три, другому лет шесть. Лицо у человека, а также руки его были обгрызены, нос и губы были совершенно съедены. Несчастные голодные дети, оставшись с мертвым отцом, грызли его, пока и сами околели.

Воспоминания Дмитрия Даниловича Гойченко — советского партработника (биография автора — в конце первой части).

(Продолжение. Начало читайте здесь: часть 1, часть 2).

В действительности дело обстояло так: хлебозаготовительные планы были колоссальными. Если бы хлеб был собран до зерна, все равно его не хватило бы для выполнения планов. И не напрасно все мы, получив такой план, ухватились за головы. Следовательно, изъятию подлежал весь хлеб. Но ведь это делалось не первый год. Колхозники работали все время даром, нечего не получая. Жили они тем, что сеяли в своих усадьбах. Теперь же было запрещено производить посевы в огородах, а посеянное заранее объявлялось конфискованным. Колхозники, таким образом, лишались всех ресурсов к жизни.

Их ждало одно и то же, что они работали бы, что не работали бы в колхозе, что убрали бы они все, вплоть до отдельных колосков, что они ничего не стали бы убирать. Все равно они не могли рассчитывать на получение хлеба и ничего, добываемого их руками. Многие колхозы имеют хорошие молочные фермы, другие имеют огромные свинофермы, на Киевщине колхозы владеют богатыми садами и пасеками, но ничего, ни капли из всего этого не могло попасть колхозникам. Все продукты, получаемые из ферм, садов и пасек, поступали в распоряжение государства.

Естественно, что при таком положении полной бесперспективности, заранее предвидя голод, многие колхозники не стали работать на уборке урожая, но не все, а многие. Основная же масса работала. На уборку хлеба был мобилизован весь Киев: парторганизация, комсомольская организация, армия, огромное количество рабочих и служащих. Но, конечно, весь хлеб не удалось спасти, все же часть его погибла.

Однако, будучи спасен, и этот хлеб все равно поступил бы в государственные амбары и голод был бы неизбежен. Всякая попытка обеспечить себя хлебом путем самовольной жатвы или захвата на молотильных токах или амбарах пресекалась законом от 7/8 1932 г. Жертвы этого закона по Киевщине попросту неисчислимы... Хотя жертвы голода трудно исчислить, но они все же приблизительно учитываются. Этим делом занимается ГПУ. Умерло уже по области приблизительно около 500 тыс.

Человек и столько же разбрелось, из которых многие погибают, не добравшись до земли обетованной, имеющей хлеб или картофель и могущей их спасти. Массовое вымирание будет длиться еще около месяца, предполагается, что по мере появления зелени, как выражаются наши коммунисты "с переходом колхозников на подножный корм", смертность пойдет на убыль.

В последнее время Миша больше времени проводил на селе, чем в городе. Возвращаясь, он мне рассказывал о виденном им в селах. Как-то, собираясь в длительную поездку по области, рассчитанную на несколько дней, он пригласил меня с собой.

Уже на окраинах Киева я увидел много голодных, лежавших на улицах и площадях мертвых и еще живых. За городом вдоль дороги, по которой мы ехали, наблюдалась та же картина. Было много идущих, но не меньше валяющихся на дороге и в канавах. Все они были или до предела истощенные, или опухшие. Вместо глаз лишь щелочки, лица, налитые водой, даже просвечивали. Руки и ноги также опухшие. Все эти люди были грязные и в большинстве оборванные.

Часто встречались трупы, лежащие поперек дороги, и их все объезжали. В селах, которыми мы проезжали, было то же самое. Здесь веяло жуткой пустотой и разрухой. Ни одного забора нигде не было, все они пошли на топливо, т.к. колхозники соломы на топливо не получали и она колоссальными скирдами гнила на поле. Дров также негде было достать, а самому идти собирать хотя бы сушняк в лесу запрещалось под угрозой закона от 7/8. Почти все сараи были разобраны также на топливо или для колхозного строительства. Все большие стодолы, являвшиеся неизменной постройкой каждого крестьянского двора, уже давно были разобраны и ушли на строительство колхозных дворов.

Местами почти сплошь были раскрыты крыши хат. Солома с них также употреблялась или на топливо, или на корм корове, если у кого она была, так как для корма скоту колхозник не получал даже гнилой соломы. Он жил и работал исключительно для государства. Бесчисленное количество изб стояло без дверей и мрачно глядело своими черными отверстиями не месте вынутых окон.

Это все были выморочные хозяйства, где не осталось ни души живой. Местами такой страшной пустыней, гнетущей душу и навевающей ужас, была целая улица вся подряд, в сотню дворов. В каждом селе неизменно трупы и трупы на улицах, во дворах, в канавах. Даже предсмертная агония проходила незаметно. Люди как бы не умирали, а медленно угасали. Уже было тепло и сельский воздух вместо благоухания наступившей весны был насыщен тяжелым трупным запахом, т.к. местами трупы не убирались по неделе. Мы изредка останавливались и Миша давал кусочек хлеба или сахару кому-либо из голодных, особенно детям и молодым девушкам и юношам. Вот на краю деревни лежит юноша.

Русые кудри окаймляют его красивый лоб. На нас глядят нежные голубые глаза, застилаемые уже туманом безразличия ко всему на свете. Он изредка судорожно вздрагивает. Остановив машину, Миша быстро достает бутылку с молоком и наливает его в маленькую кружечку. Подходим к умирающему. Глаза его из безразличной позы переносят свой взгляд на нас.

Трудно сказать, что в них отражалось. Это была непередаваемая тоска, это была вместе с тем мольба, а может быть это был жесточайший укор. Руки юноши уже не подымаются к кружке. Приподняв его за плечи, я поддерживаю, а Миша пробует влить молоко в рот. Видно, что несчастный силится открыть рот, но последние силы его уже оставили, хотя искра жизни еще не угасла. Мы раскрываем ему рот и понемножку вливаем молоко. Захлебнувшись пару раз, он начинает его глотать, широко открыв глаза. "Ничто не является столь действенным средством для спасения умирающего от голода", — говорит Миша.

Осторожно опускаю голову юноши на землю. Выражение глаз его меняется. Он что-то пытается сказать. "Немножко полежи спокойно, — говорит ему Миша, — вот он уже спасен, если бы кто-нибудь о нем позаботился." — замечает он. Из дома, стоящего внутри двора, выходит молодой человек, одетый в военную шинель нараспашку, синие кавалерийские брюки и защитную шевиотовую гимнастерку. Через плечо у него висит портупея. Подойдя к нам, он с презрительной усмешкой замечает:"Зачем возитесь с ними, всех не спасете. Да ведь через полчаса все равно он умрет".

Оказывается, это был заместитель начальника политотдела МТС по партийно-массовой работе. Здесь как раз был дом, где помещался политотдел. Юноша снова что-то пытается сказать и уже шевелит рукой. Наклоняемся к нему. Еле внятным шепотом, заплетающимся языком он говорит: "Я не хочу умирать, я буду хорошо работать, пусть меня снова возьмет совхоз. Я еще работал, но из-за ноги меня выгнали из совхоза и я теперь умираю от голода". Мы обратили внимание на его ногу. Весь верх ступни представлял огромную рану, распухшую и гниющую.

Оказывается, он разрубил ногу на работе в совхозе. Вследствие недоедания рана не заживала. Вместо лечения его попросту выгнали, экономя те незначительные продовольственные ресурсы, которые отпускались для рабочих совхоза. Миша написал записку директору совхоза, где обязывал его немедленно взять этого своего рабочего, обеспечить ему за счет совхоза лечение, после чего вернуть его на работу. Миша очень разозлился: "Вот люди-то, а! Пока человек работал — был нужен, а заболел — так его вон со двора. Даже скверный хозяин с собакой, служившей ему, не всегда так поступит."

Он передал записку политотдельцу и просил экстренно же передать директору совхоза.

Изредка машина останавливалась среди полей, где производился сев. И лошади, и люди были движущимися мертвецами. Можно было лишь поражаться, как они работают. Там и сям на ниве лежали трупы павших лошадей и трупы умерших колхозников, отдавших партии и правительству все, даже свои жизни во время тяжкого труда. На полях также много работало коров. Бедные животные, кости которых еле удерживались кожей от рассыпанья, высунув языки и выпучив глаза, с большим трудом тянули плуг или борону, понукаемые бичами.

Большие площади социалистических полей были чрезвычайно запущены. Вся земля, выворачиваемая из-под плуга, была сплетена корнями пырея, которые потом с великим трудом выдирались посредством культиваторов и борон. Местами дорога была завалена огромными кучами этих корней.

Мы нагнали толпу колхозников, человек двадцать, вооруженных лопатами и топорами. Одни несли на плечах в мешках, а другие просто перед собой в охапке конское мясо, которое издавало невыносимый смрад. Но этот смрад ощущали мы, а колхозники, с трудом передвигая ноги, торопились домой, в ожидании богатого ужина из этой дохлятины.

В глазах их светилась надежда, а из ртов у некоторых стекала слюна. Иные не в состоянии были терпеть и грызли это разлагающееся мясо, не задумываясь над грозящим отравлением. Они наперебой излагали нам свою жалобу о том, что 9 дней назад во время дождя на поле пало в один день несколько лошадей, которые сразу были зарыты. Работавшие там колхозники ходили по ночам, откапывали мясо, несли домой и сами питались, а больше никому не говорили, где лошади зарыты.

Теперь же удалось открыть тайну и вот они хоть немного поедят. За падаль не обошлось без драки и двух, хотевших захватить себе большие куски, убили, оставив лежать вместе с костями дохлых лошадей. "Как же вы можете есть падаль?" — спросил я в недоумении. Колхозники опять наперебой заговорили: "Видно, товарищ, вы еще голода не испытали. Разве вы найдете теперь где-нибудь в любом селе хоть самую паршивую собаку или дохлую кошку? Все съедено давным-давно.Да наверное теперь и мышки нигде не найдете. Да что мыши, ведь все мы за несколько километров ходим к пруду ловить жаб. И такая жалость, бывает, что зря проходишь и ни одной не захватишь. Там тысячи ближайших колхозников вперед нас успели их выловить."

"А вон, вон, смотрите! Вон наши пацаны охотятся на мышей."

Вдали мы увидели скирду, вокруг которой шевелилось много человеческих фигур. Это дети вместо котов ловили мышей. Они шли на разные уловки и хитрости: ставили силки, копали специальные ямки, ставили рыболовные крючки. Такая же охота повсюду велась на ворон и воробьев. Но и падаль, и мыши, и лягушки были для миллионов несчастных людей лакомством. Главной же пищей были коренья трав, древесная кора, почки деревьев. Где были речки и пруды — там добывались водоросли, все, все решительно шло в пищу, в том числе и сам человек.

Мы подъехали к одной МТС. Узнав, что идет совещание, мы направились в помещение. На совещании присутствовали председатели колхозов, секретари партячеек, а также агрономы и руководители МТС и политотделов. Еле держась на ногах, пьяный начальник политотдела говорил речь.

"Коровка — родная сестра коммуниста, — говорил он, — Только она нас вывезет, без нее мы пропали..." На что его помощник, по-видимому не согласный с таким сочетанием коммунистов с коровами, бросил реплику: "А бык — родной брат комсомолки, что ли?" -, что пьяный начальник подхватил и повторил, не подозревая иронии, вызвав осторожные усмешки на лицах собравшихся. Дальше он продолжал о том, что "партия кровью харкает, надрываясь в жестокой борьбе не на жизнь, а на смерть с врагами внутренними и внешними… Так давайте раскачаемся, товарищи!"

Когда опьянение окончательно овладело начальником политотдела, он стал засыпать, в беспорядке встряхивая правой рукой и роняя бессвязные урывки фраз. Руководство совещанием перебрал на себя заместитель. Ша задал несколько вопросов заместителю начальника политотдела и директору, а затем сделал пару коротких указаний, после чего мы поехали дальше.

Проезжая одним не подающим признаков жизни селом, мы решили зайти в первую попавшуюся хату. Еще при открывании наружной двери на нас пахнул резкий трупный запах. Открыв дверь в избу, мы на мгновение остановились перед поразившей нас картиной. На полу лежал невероятно вздувшийся труп мужчины, а около него двое детей. Одному было годика три, другому лет шесть. Лицо у человека, а также руки его были обгрызены, нос и губы были совершенно съедены. Несчастные голодные дети, оставшись с мертвым отцом, грызли его, пока и сами околели. Зайдя в несколько изб, мы в двух из них также обнаружили разлагающиеся трупы.

"Это же участок этого негодяя, пьяницы, начальника политотдела" — говорил Миша. Затем мы подъехали к сельсовету, где Миша дал хорошую нахлобучку председателю. Председатель оправдывался тем, что некому собирать трупы, т.к. большинство населения уже вымерло, другие ушли из села, а оставшихся десятков пять через день, через два сами будут трупами...

Миша решил проехать в районный центр, находившийся в нескольких километрах. По дороге мы увидели в канаве еще живого человека. Остановили машину. Дали ему молока и он стал понемногу оживляться, даже пытался сам сесть. Как раз по дороге ехала подвода. Миша остановил ее и велел отвезти человека в больницу, поскольку подвода шла в том направлении.

Но возчик, оказавшийся работником Леспромхоза, ни за что не подчинился: "Куда там возиться с ними. Так уж предназначено. Все равно все погибнем." Обещание заплатить и угроза арестовать не подействовали. Тогда мы с шофером вынесли человека из канавы, весу в нем было не более двух пудов, уложили на сиденье машины и поехали. Больница была при въезде в райцентр. Войдя в больницу, Миша распорядился, чтобы привезенного уложили в больницу. Заведующий сопротивлялся, говоря, что палаты битком набиты. Затем пошел искать места и человек был положен в больницу.

"И так места мало, — жаловался врач, — а тут еще разных бандитов да людоедов навезли сюда, чтобы лечить их." Оказывается, что отряд милиции пару дней назад преследовал банду грабителей и убийц и между ними завязался настоящий бой, в результате которого был убит один милиционер и двое бандитов, а трое бандитов ранено, их-то и уложили в больницу. Людоедами были две женщины. Врач и сестра рассказали о них следующее: "Людоедство явление довольно частое. Особенно приходится особенно беречь детей, т.к. случаев исчезновения их бывает немало.

У агронома, живущего отсюда в пяти километрах, пропала четырехлетняя девочка. Хватились ее, когда прошло минут 10 после того, как она отошла от матери. Как раз вечерело. Где ни искали, но найти не могли. Думали в колодезь упала, в колодце не оказалось. Мать убивалась, кричала. Ясно было, что ребенок пошел на мясо. Другие матери, похоронившие без слезинки по несколько детей, уговаривали ее не убиваться так, ибо все равно всем погибать от голода.

Но семья агронома, кое-что получавшего от МТС, хоть и терпела нужду, но не голодала так, как крестьяне, и смерть ребенка для нее являлась тяжким ударом, да еще какая смерть! Вечером к одному колхознику, жившему в дворах двадцати от агронома, пришли вот эти две женщины. Они шли издалека и просились на ночь. Хозяин пустил их. Тогда они спрашивают, нет ли чего поесть. Им ответили, что сами обречены на голодную смерть. Они сказали, что имеют немного печенки и просили сварить.