Голод 1933 года. Часть 5

Unknown

Голод 1933 года. Часть 5: Последний нэпман. Герой Блажевский — мститель народный

«...У нас такой порядок в селе: каждый день объезжаем село и собираем трупы. Бывает, правда, заходишь во двор, а там лежит человек еще живой, но вот-вот кончится, ну, его тоже прихватишь, чтобы завтра не заходить больше в тот двор. Пока до телеги дотащишь, смотришь, он уже и кончился, а нет, так на телеге дойдет.”

Воспоминания Дмитрия Даниловича Гойченко — советского партработника (биография автора — в конце первой части).

Посреди площади на куче перин сидела женщина и куча детей. Стояла жара. Мать старалась прикрыть детей, но они все плакали и просились домой. Но дома они больше не имели. Аврум держал маленькую столовую Несмотря на свирепствовавший вокруг голод , он умудрялся что-то доставать и в его столовой можно было как-нибудь утолить голод. Но, как говорили тогда, миновало время "стрижки" непманов, когда давали им возможность снова "обрастать", дабы было что постричь в следующий раз.

Теперь же волею большевистских вождей период НЭПа, когда, по выражению Ленина большевики отступали, "чтобы разбежаться и дальше прыгнуть", кончился. Шло бешеное наступление на "капиталистические элементы города и деревни". Таким "капиталистическим" элементом, последним в районе, и был Аврум.

Его раньше все "стригли", правда, порой со шкурой, а теперь он подлежал "ликвидации". Получив такой налог, что его нельзя было бы выплатить и из пяти столовых, Аврум был лишен домика и всего имущества и выброшен на улицу с шестью детьми. Ему оставили лишь перины и то, видимо, больше для смеху, — пусть, мол, таскаются со своими перинами.

Непосильное обложение было обычным приемом, посредством которого ликвидировали нэпманов, а впоследствии и кустарей-одиночек, точно также, как и уцелевших еще единоличников...

Проезжая окраиной села и услышав пронзительный визг свиньи, мы обратили внимание на большие постройки колхозной свинофермы и решили посмотреть ее. В огромном, довольно чистом и светлом помещении, ныряя в обильно наваленной соломенной подстилке (для людей соломы не было), нежились громадные упитанные свиньи белой английской породы.

Увидев людей, они поворачивали свои рыла и что-то по-своему хрюкали. Дальше шли загородки с подсвинками. Пройдя сквозь помещение и выйдя в противоположную дверь, мы увидели группу людей, стоящих у костра. Двое красных и упитанных, как только что виденные нами свиньи, политотдельцев, шеи и бритые физиономии которых так и лоснились, играя своим румянцем на солнце, ругали заведующего свинофермой, грозя ему снятием с работы и арестом. "Знаем мы, — кричал один политотделец, — какой у вас тут брак!

Мы не дурачки и нас не проведете. Вы половину поросят поедаете под видом брака, увечий и мертворожденных. Выгоним всех до одного и новых людей поставим, потому что все вы тут срослись между собой, все одна шайка расхитителей социалистического добра. Расстреливать будем, как собак, за такие штуки."

На костре осмаливали 10-ти пудового борова, только что убитого для политотдельцев. Приятный запах жареной свинины разносился вокруг и сюда подходили и подползали со всех сторон голодные колхозники, вдыхая чудный аромат недоступного сала.

"Чем вы кормите свиней, что они так прекрасно упитаны и блистают такой чистотой?" — спросил Миша заведующего фермой. "Ячменной дертью, а главное чечевицей, которой здесь призапасен для них целый чердак, — ответил тот, — А что чистые свиньи, так это не только от кормов, а главное от ухода. День и ночь работает моя бригада, убирая и чистя их. А вот потеплеет, купать будем. На всей ферме ни вошки не найдете."

Вокруг собралась уже большая толпа. Вблизи стоял скелет женщины. Она держала на руках такой же скелетик шевелившегося ребенка. Лицо ее было желто, как воск. Кожа была как бы пергаментной. В потухших глазах зажигались искры при виде разделываемой свиной туши. Она глотала слюну и тщетно пыталась закрывать рот, который растягивало судорогой. Ребеночек, увидев мясо, протягивал тонкую щепочку, в которую превратилась его ручка, и начинал требовать: "Дай, мама, дай..."

Он, напрягая свои до крайности ослабевшие силы, рвался в сторону мяса. У матери покатились крупные слезы: "То не нам, то не нам, моя Лялечка", — успокаивала она дитя и прижимала его к своей иссохшей груди. "Это не нам, это чужим дядям", — отозвался стоящий, некогда могучий как дуб мужчина, а теперь также превращенный в скелет. "Вот нам. Бери, детка, ешь."

Он протянул руку, в которой была чечевица, не успевшая перевариться в желудке убитой свиньи и вместе с калом выброшенная из вынутых внутренностей. Дитя протянуло ручку и, захватив горсть чечевицы, жадно ее запихивало в ротик. Но большая часть ее просыпалась и все, стоявшие рядом колхозники, закричали: "Мария, смотри же!", а сами нагнувшись собрали все до зернышка и съели. "Эта ферма, спасибо, нас много поддерживает", — сказал один подросток, обращаясь к нам. "А чем она вас поддерживает?"— спросил Миша.

"Как чем? Свиньи едят целую чечевицу и много выходит с калом. Мы ее выбираем и едим. Тут, когда чистят свинарник, весь колхоз собирается и копается в навозе". Слыша это, политотделец сказал заведующему фермой: "Чтоб вы с сегодняшнего дня мололи и чечевицу. Нечего зря переводить добро, пуская его в навоз". Бедный мальчик в ужасе закусил губу, а колхозники угрожающе посмотрели на невольного предателя, своей болтливостью лишившего их, может быть, единственного источника питания.

Отойдя с политотдельцами в сторону и разговаривая, Миша спросил: "Зачем вы открыто понавешали на себя револьверов? Нехорошо же. Ведь вы работники для массовой политической работы. Другое дело, если бы вы были работниками по линии ГПУ".

На что те оба заговорили разом: "Для того, чтобы кто не вздумал нами полакомиться. Эта же банда нас съест." Затем более молодой, обратившись к старшему, заговорил: "Слушай, отдадим им хоть ноги и голову." "Брось ты, — ответил тот, — разве их накормишь такую ораву. Из-за этих ног через полчаса они тут перебьют друг друга. Кроме того, моя жена очень любит холодец, да и я тоже. Ничего не надо давать."

У этих людей не было даже тени сочувствия к несчастным. Они на них смотрели с презрением и ненавистью, как на какие-то низшие существа, вполне заслужившие свою участь.

Уехав от свинофермы, мы в центре села встретили подводу, наваленную трупами горой, сверху которой лежали вилы. "За какое время накопилось столько трупов?" — спросили мы. Двое мужчин, из коих у одного был багор, которым волокли трупы к телеге, отвечал : "Это со вчерашнего дня. У нас такой порядок в селе: каждый день объезжаем село и собираем трупы.

Бывает, правда, заходишь во двор, а там лежит человек еще живой, но вот-вот кончится, ну, его тоже прихватишь, чтобы завтра не заходить больше в тот двор. Пока до телеги дотащишь, смотришь, он уже и кончился, а нет, так на телеге дойдет. Иной даже языком еще шевелит, но что с него, ему уже все равно". "А кто же ямы роет?" — спросил я.

"О, у нас начальники предусмотрительные и заботятся, чтобы достаточное количество ям было приготовлено заранее. И сейчас есть 4 ямы готовых. Мы в одну яму бросаем человек 30-40, а то и 50. Как накопится столько трупов в яме, так и зарываем, что-то вроде братских могил получается. А иначе не в силу было бы ямы рыть и засыпать".

Мне пришла на память еще одна мысль и я спросил: "Куда девается имущество тех семейств, которые полностью вымерли?" "Что было у кого получше из вещей, то давно продано и проедено, а осталась только никому не нужная дрянь. Соседи обычно приходят и копаются в этом имуществе, что может еще пригодится, берут себе. А если они вымрут, другие у них заберут. Так и идет колесом. Из 3000 жителей нашего села умерло уже 1800. А сколько умрет еще, неизвестно. Наверное много еще умрет. А кто не умрет, тот навеки калека..."

В одном месте в лощине мы увидели необычное для этой поры зрелище. Там работала молотилка, у которой вяло шевелились люди. Оказывается, она перемолачивала старую солому. Можно было предполагать, что таким способом местные власти хотят добыть немного зерна для голодных колхозников. Но это было не так. Ничтожное количество зерна, добываемое этим способом, сдавалось государству.

Партийные надсмотрщики строго следили, чтобы колхозники не ели зерно, но те все же украдкой бросали его в рот. Нам рассказывали, что в прошлом году осенью, во время молотьбы, многие колхозники были осуждены не только за то, что по горсточке зерна спрятали в карманы, а и за то, что ели.

В то же время огромная масса зерна, ссыпанного при железнодорожных станциях в кучи по несколько метров высотой, согревалась и прела, а когда пошли дожди, то некоторые такие кучи зерна насквозь промокли и загнили, ибо трудно было спасти при помощи брезентов гору зерна, заключающую тысячи пудов. Разумеется, что достаточно было протянуть руку к этому зерну, как такой "преступник" предавался суду.

Миша потом говорил мне, что ввиду нехватки зернохранилищ и мешков, зерно всюду ссыпалось в такие кучи, лишь кругом обложенные мешками. Много таких куч полностью испортилось и зимой смерзлось в одну сплошную массу, которую дробили при помощи кирок и ломов и увозили на спиртовые заводы, а часть просто зарывали... Как потом мне приходилось говорить с людьми из других областей Украины и с Кубани, оказывалось, что точно то же творилось повсеместно. Кроме того, гибло громадное количество овощей.

Так, в одном лишь небольшом городе Терской области (Северный Кавказ), в мае 1933 года, когда население наполовину вымерло от голода, было выброшено в реку Куму 80.000 пудов картофеля, сгнившего на складах ЦРК (центрального рабочего кооператива) и 10.000 пудов капусты. В то же время на станции Цымла в реку было выброшено десятки тысяч пудов испортившейся рыбы и тысячи пудов сгнивших яблок. То же самое имело место во многих других городах.

Осенью 1932 года на всех железнодорожных станциях Северного Кавказа сгнило колоссальнейшее количество арбузов и дынь, сложенных в штабеля в то время, как людей судили за переработку своих арбузов на мармелад домашним способом. Во многих местах жестокими мерами заставили сдать все до последнего клубня картофеля и кочана капусты.

В результате такой политики, голод на Кубани и в южных областях Украины был еще значительно острее того, что было на Киевщине. Необычайно остро свирепствовал он вокруг тогдашней столицы Украины — Харькова и в Донбассе, вызвав волнения среди рабочих и в армии...

Герой Блажевский — мститель народный

Человек, у которого на боку болтался револьвер, а с другой стороны военная полевая сумка, заменявшая портфель, узнав, в каком направлении мы едем, попросил подвезти его в какое-то село. Он был инструктором райпарткома. Когда мы проезжали мимо леса, он рассказал нам о том, что два года назад в самый разгар хлебозаготовок в этом лесу "банда" Блажевского поймала председателя райисполкома, привязала его к дереву и сожгла. Обуглившийся труп, привязанный к дереву цепью, был обнаружен на второй день.

Над головой была прибита табличка, в которой такая кара обещалась каждому, кто забирал последнее зерно у крестьян. На табличке была надпись "Блажевский — мститель народный". Затем по нашей просьбе инструктор рассказал нам подробней о "банде" Блажевского. Смысл рассказа таков.

Весь период Гражданской войны повстанческий отряд Блажевского, являвшегося сыном сельского священника, сражался против советов. Закончилась Гражданская война. Был издан закон об амнистии. Но Блажевский был слишком дальновидным, чтобы попасться в ловушку. Абсолютное большинство его отряда разделило его позицию — умереть только с оружием в руках.

Они не ошиблись, ибо со временем все амнистированные, в том числе принятые на службу в ГПУ и использованные для борьбы с их вчерашними товарищами по оружию, были истреблены. Верным Блажевскому осталось очень много людей. Условия борьбы становились все труднее. Надежда на крах большевистской власти постепенно окончательно умерла. Отряд постепенно таял.

Одни пробрались за границу, другие ушли подальше от родных мест и там приспособились к жизни. С Блажевским осталось несколько десятков наиболее смелых и глубокоидейных людей, решивших не уходить с родных мест, веря, что они еще понадобятся народу.

Они не стали беспокоить представителей власти и тихо сидели в лесной глуши или же большей частью находились у верных им крестьян, а таковых было абсолютное большинство. Если же кто из представителей местных властей или местных коммунистов и иных жителей, угождавших советам доносил в ГПУ и против Блажевского высылалась экспедиция, доносчик неизбежно погибал, а имущество его часто сжигалось.

Блажевский, уничтожая врага, никогда не ошибался, ибо у него была идеально поставленная разведка. Огромное количество крестьян в целом ряде районов на территории от Белой Церкви до Черкасс и Звенигородки, было его тайными соучастниками. Да и любой почти крестьянин, знавший, что отряд Блажевского находится в селе и видя грозящую опасность, предупреждал его.

Агенты Блажевского находились в ГПУ, в воинских частях, в партийных и советских органах. Поэтому-то он был неуловим. Сперва было власти подвергли репрессиям семьи некоторых участников отряда, но вынуждены были отказаться от этой меры, так как Блажевский уничтожал столько представителей власти, что благоразумнее было его не трогать...

Шел год за годом. Никакие попытки ГПУ проникнуть своими щупальцами в отряд не удавались. И вот пришло, наконец время, когда Блажевский понадобился народу.

В 1929 году, когда стали доводить твердые задания по хлебозаготовкам до крестьянских дворов, отряд Блажевского активизировался. Как только конфискуют чье-либо имущество, так гляди, и нет кого-либо из коммунистов или пошло чье-либо имущество с дымом.

В период раскулачивания и коллективазации во всех районах пришлось держать значительные воинские отряды, явно или тайно. Конечно, Блажевский избегал стычек с военными частями. И целью его была не война, а месть за терроризирование населения и дезорганизация различных мероприятий власти. Случалось, что пока сельские активисты кого-либо раскулачивают, их избы уже горят. Иногда Блажевским уничтожались сразу целые группы уполномоченных партийцев, загонявших крестьян в колхозы.

В те места, где проявлялась деятельность невидимого Блажевского, направлялся иногда целый полк. Не раз прочесывались леса и села после того, как место появившегося Блажевского было оцеплено на много километров вокруг. Но ни Блажевского и никого из его товарищей поймать не удавалось.

Под видом мирных крестьян они спокойно работали по хозяйству или лежали на печке у чужих людей, кто бы эти люди ни были, даже их противники. Таков был неписаный закон среди населения: к кому Блажевский или кто из его отряда вскочил, тот должен делать все в присутствии нагрянувшей погони, чтобы замаскировать его. Каждый был убежден, что если бы он предал Блажевского, и даже был бы уничтожен весь его отряд, все равно от тайных его соучастников пришла бы гибель предателю.