Голод 1933 года. Часть 6

Unknown

Голод 1933 года. Часть 6: Трагедии простых людей

...Как обычно, первомайским торжествам предшествовали многочисленные аресты. Газеты заполнили отчеты об успехах социалистического строительства, благодарения и славословия Сталину за счастливую и радостную жизнь. Такие свидетели «расцвета» как трупы своевременно убирались с улиц, а живые мертвецы были удалены из центра города, куда можно было попасть, лишь имея на руках пропуск ГПУ.

Воспоминания Дмитрия Даниловича Гойченко — советского партработника (биография автора — в конце первой части).

...Следующий день был воскресенье. Позавтракав, мы поехали по направлению к Киеву, задерживаясь местами в райцентрах, где учреждения работали беспрерывно. Останавливались в селах и разговаривали с руководителями сел и колхозов, а также с колхозниками. Несмотря на все усилия властей, им не удалось выгнать многих колхозников на работу.

Большинство все же соблюдало воскресенье, тогда как властью была давно отменена семидневная и введена шестидневная неделя, с выходными днями 6, 12, 18, 24 и 30 числа, каковые в сельских районах не соблюдались и работа шла беспрерывно. Я не стану описывать всех виденных нами ужасов, т.к. они являются разновидностями вышеописанного. По дороге мы заглядывали в некоторые больницы, заглянули в пару школ, где на занятиях сидело всего по несколько учеников, преимущественно детей местных начальников, поглядели работы тракторных бригад и жизнь трактористов в их полевых будках, где они проводят весь сезон полевых работ с ранней весны и до поздней осени, не имея права отлучаться к семьям хоть раз в неделю. Большое количество трактористов арестовывалось.

Достаточно было испортиться трактору, хотя тракторист был невиновен, как его начинало таскать ГПУ. В одном месте нам показали трактор, свалившийся с крутой горы. Пока он долетел до низу, успел 23 раза перевернуться. Когда он соскользнул, на нем сидел тракторист. Дело было в темноте. Счастье тракториста, что он не попал под трактор, когда он первый раз кувыркнулся. А быть может, это было его несчастье, ибо ГПУ его арестовало и все добивалось своими "методами" сознаться,"с какой целью" он опрокинул свой трактор. В одной МТС жаловались, что старший механик, присланный на работу из Киева, сбежал, боясь, что в конце концов ему пришьют "вредительство".

Везде шла жестокая чистка председателей сельсоветов и колхозов, не умеющих заставить работать голодных людей. Многие из них не только исключались, но и арестовывались. Всюду, где мы проезжали, в официальной терминологии в селах, в райкомах и политотделах с, которыми определялось понятие направления колхозников на работу. Это были слова "мобилизовать", которое употреблялось не так часто, и "выгнать", употреблявшееся сплошь...

Солнце заходило, когда мы въехали в Киев. Праздная толпа, гуляющая по улицам, шум, наполнявший воздух, звуки веселой музыки, льющейся из радиорупоров, все это представляло великий контраст с тем, что я видел и слышал в течение этих трех дней. Казалось, вырвался из кромешного ада и попал в нормальную обстановку, где теряющиеся в вечерней гуляющей толпе голодные, лишь отчасти напоминали о том, что из себя представляет сейчас некогда цветущее украинское село.

Прошло несколько дней, пока немного сгладилось бороздящее сердце жуткое впечатление и уже не хотелось верить, что все это страшная правда. Даже возникающие чудовищные образы в мыслях старался я вытеснить чем-либо...

Во время одного из моих визитов к Мише он дал мне почитать "Бюллетень заграничной печати", а также другой бюллетень, помещавший то, что писалось в печати заграничных секций Коминтерна. В СССР не разрешалось читать даже коммунистам газеты, издаваемые коммунистами же за границей, т.к. из этих газет человек мог узнать хоть кое-что о жизни за границей.

Обнаруженная заграничная газета повлекла бы за собой неизбежную тюрьму. Тем более немыслимо было допустить, чтобы кто бы то ни было мог знакомиться с печатью иных направлений. Так вот, для ознакомления высшего коммунистического руководящего состава, ЦК ВКПб издавал такие бюллетени с кое-какими материалами из заграничной печати, в том числе имеющими отчасти и критический характер.

На оборотной стороне обложки помещалась инструкция о том, кто может быть ознакомлен с этим бюллетенем и предупреждение о том, что по прочтении он должен быть возвращен в ЦК. К бюллетеню прикладывалась короткая препроводительная за подписью Поскребышева (управделами ЦК), где говорилось: "По поручению тов. Сталина посылается вам бюллетень такой то за № таким то(каждый экземпляр имел свой номер) для ознакомления." Бюллетени получались и отправлялись через фельдсвязь с пометкой на конверте, запечатанном несколькими сургучными печатями "Серия "К". Совершенно секретно". Вручался такой пакет лишь в собственные руки адресата. Утеря бюллетеня даже самым высоким коммунистом могла окончиться для него смертью.

Даже тот осторожно подобранный скупой материал, который помещался в бюллетене, хоть немножко приоткрывал окошко в непроницаемой китайской стене и я хоть кое-что мог узнать, что говорят за границей об СССР. Такие сведения были величайшей драгоценностью для каждого человека, не исключая и коммунистов. Никогда в жизни я ничего не читал с таким вниманием, с такой жаждой, как этот бюллетень. Я боялся пропустить даже одно слово, не вникнув в его существо.

Из критических статей об СССР я узнал такие вещи, о которых никогда не задумывался и не мог додуматься, ибо не имел с чем сравнить то, что меня окружало. В бюллетене оказалась одна статья о голоде на Украине, но она свидетельствовала о том, что автор ее совершенно не осведомлен о том, что делается в действительности. Слишком она была поверхностна, обща и искажала действительность в сторону чрезвычайного смягчения ее. Это свидетельствовало, что заграница ничего не знает, что творится в стране. А трудящиеся Америки или иной страны, жертвующие для голодающих в СССР, наивно думали, что их пожертвования попадут голодным.

Я очень просил Мишу знакомить меня со всеми бюллетенями, что он впоследствии и делал.

(Высылка бюллетеней на места прекратилась в 1935 году. Прекратился ли и выпуск их, не знаю...)

Однажды мы с Мишей и его супругой побывали в кино, где показывали кинокартину изображающую зажиточную и веселую колхозную жизнь, а также происки кулаков, пытающихся ставить палки в колеса колхозному строительству. Когда мы шли по улице и делились впечатлениями от виденной картины, жена Миши заметила: "Что ж толку от этих красиво поставленных картин, если в действительности свирепствует такой голод." Впереди нас шел командир Красной Армии, должно быть, командир полка под руку с женщиной. Высвободив руку и задержавшись, он строго спросил: "А где это вы, гражданка, видели голод?"

На что она в свою очередь переспросила: "А вы разве не видите? А что это за люди ползают по улицам и умирают под ногами? Их в Киеве уже больше, чем населения." — "Да будет вам известно, — заметил наставительно командир, подняв указательный палец, — что это лодыри и саботажники, которые хотят сделать с колхозами то же, что пытались сделать кулаки, которых вы видели в кино. Я не советую вам пользоваться всякими кулацкими провокационными сплетнями о якобы имеющем место голоде. Лишь ярые враги народа могут выдумывать, что в нашей стране может быть голод, и за такие ваши разговоры я могу отправить вас в одно подходящее для вас место."

"Знаете что, товарищ командир, — сказал Миша, — идите своей дорогой и не лезьте в чужие разговоры."

"Ах так, — закричал командир, — пойдем со мной!" На что Миша тихо сказал: "Не нарывайтесь на неприятность и не вынуждайте меня записать ваши документы, поскольку я не намерен с вами водиться, как это вам хотелось сделать со мной."

Командир опешил, а его спутница, сообразив, что по ошибке затронули какое-то важное лицо, поспешила увести его, сердито укоряя: "Какое твое дело, почему ты всюду во всякий разговор суешь свой нос..."

Как обычно, первомайским торжествам предшествовали многочисленные аресты. Газеты были заполнены отчетами об успехах социалистического строительства, благодарениями и славословиями Сталину за счастливую и радостную жизнь. На митингах также разыгрывался восторг "успехами" социалистического строительства в "цветущей" Украине, о чем свидетельствовали также полотнища с лозунгами и цифры, пестревшие на досках и транспарантах. Такие свидетели "расцвета" как трупы, могущие испортить настроение ликующих, своевременно убирались с улиц, а живые мертвецы были удалены из центра города, куда можно было попасть, лишь имея на руках пропуск ГПУ.

После официальной части торжеств, по городу двигался пестрый многолюдный карнавал, где на машинах и пешими группами изображались зажиточные и восторженные колхозники, (поистине, таковые могли изображаться лишь в карнавале), которые пели и плясали, а также крутили руки своим "врагам" — попам и кулакам. Ехали бутафорские трактора, как символ технического оснащения социалистического сельского хозяйства.

Ехали автомашины с укрепленными на них помостами, где за столом пировали разные буржуи и агенты мирового капитала в блестящих цилиндрах, во фраках, с дико размалеванными физиономиями и наклеенными громадными носами. Из окна бутафорской тюрьмы, устроенной здесь же на платформе, высовывалась мозолистая рука, махавшая красным платком.

Это "несчастный порабощенный" мировой пролетариат призывал "счастливых" рабочих Советского Союза к себе на помощь. На других автомобилях ехали неизменные из года в год виселицы, с болтающимися на них лордами, толстыми капиталистами, царями, генералами, священниками и обязательно Папой Римским. Дальше следовали дикие кощунственные сцены, высмеивающие Бога и веру...

Рядом со мной жил художник. Он занимал всего одну комнату, служившую ему кухней, спальней и мастерской. Возвращаясь к себе как-то вечером, я увидел его выходящим из дома с постельными принадлежностями подмышкой. "Куда вы так поздно, да еще с постелью?" — спросил я. "В ГПУ, — ответил художник, — получил повестку на 9 вечера."

— А зачем постель с собой?

— Как зачем, я же не знаю, зачем меня вызывают. Мне уже дважды пришлось проводить у них время на цементном полу.

Часа через 2 художник вернулся. Я зашел к нему осведомиться. Было видно, что он сильно перенервничал. "Ничего, — говорил он, — слава Богу, обошлось благополучно. Знаете, во время допроса я уже было похоронил себя, но видно я еще имею счастье. Вот, смотрите." Он достал из печки несколько обрывков бумаги, которые стал составлять в одно целое. Передо мной оказался прекрасный эскиз, изображающий двух голодных мальчиков в рваных родительских куртках, занятых поисками пищи в мусорном ящике. Эскиз был написан столь правдиво, что разгадать его не составляло труда.

"Вот это набросок чуть не погубил меня, — сказал художник, — кто-то из "друзей" видел его и донес. Я, собственно, знаю кто. Это один мой коллега. Знаете, такой слащавый, прилипчивый. Больше никто, как только он. Мне удалось убедить следователя, что таких вещей я никогда не рисовал и что у меня в действительности был эскиз, изображавший двух мальчиков, мастеривших тележку, но он был неудачен и я его уничтожил.

Я старался говорить это твердым убедительным голосом, глядя следователю в глаза и даже делая усилие изобразить улыбку. Но где душа моя была при мысли, что ему захочется пройтись со мной домой или послать кого и проверить мои эскизы? Теперь же я его предаю огню. Когда следователь ГПУ увидел, что я с постелью, он, как и вы, удивленно спросил, зачем я принес постель. Я ему объяснил, что мне уже приходилось на цементе ночевать и я решил быть предусмотрительней. На что он заметил: "Что ты скажешь! Почти каждый, кого вызываешь, тянет за собой постель..."

В первых числах мая Миша, едучи в села, снова пригласил меня с собой. Я увидел уже знакомую мне мрачную картину. Новое, что бросилось в глаза — это то, что сельские дороги, по которым не было нужды ездить тракторам и колхозным подводам, зарастали травой. Точно также зарастали крестьянские дворы. Количество опустевших изб за время между моими поездками должно быть сильно возросло. Много сел вымерло на 70-80%.

При въезде в села почти повсюду стоял актив, не выпускавший колхозников из села. Принимались всевозможные меры, чтобы заставить оставшихся в живых продолжать далеко еще незаконченный сев, а также производить шаровку посевов сахарной свеклы (междурядное рыхление посредством ручных тяпок).

В целом ряде сел и на полях колхозники, как сговорившись, рассказывали как их утром первого мая сгоняли на митинг, где местные и приезжие начальники говорили о больших достижениях, но также говорили о плохой работе колхозников и провале посевной кампании и лодырничестве. Не говорилось ничего лишь о том, что люди умирают от голода, о массовом, местами поголовном падеже лошадей, о почти сплошном уничтожении коров (свиней, овец и птицы давно и в помине нету). С митингов людей гнали на работу.

В иных колхозах на месте митингов оставались умирающие или успевшие умереть во время митинга. Как и в Киеве, во всех селах накануне первого мая были произведены аресты по черным спискам ГПУ.

Проезжая среди все больше зеленеющих полей, я обратил внимание на ярко зеленые густые посевы. Оказывается, это была падалица (давшие всходы неубранные в прошедшем году хлеба). В одном месте на этом зеленом ковре лежала, раскинув руки, девушка с рассыпавшимися по зелени пышными косами.

У нее был разрублен череп. Рядом лежала пустая корзинка. Работавшие неподалеку колхозники говорили, что она лежит уже третий день. Убита она была, видно, в надежде найти что-либо в корзинке. Но как свидетельствуют женщины, корзинка ее была пуста, поскольку она лишь шла из села в поиски пищи. Следовательно, она убита на всякий случай. Такие убийства являются довольно частым явлением.

Для подбора трупов по селу ездит подвода. А об этой девушке председатель сельсовета говорит: "Не стану я за этой ленюгой, ушедшей из села, чтобы увильнуть от работы, посылать подводу! Пусть там ее, падло, воронье съест..."

Машина нагнала группу женщин человек в 20. Они загородили дорогу, подняв тяпки. Боже мой, какие это были страдалицы! Хотя уже травы было много, но на "подножном корму" видно трудно выжить человеку, так истощенному. В большинстве встречавшиеся нам вели себя тихо, как уже обреченные. В этой же группе были довольно активные. Они плакали, жалуясь на свою незаслуженную горькую долю. Все они кого-либо похоронили, то мужа, то ребенка, то нескольких детей, то всю семью.

Теперь они так тяжко работают. "Работаем с утра до ночи, чтобы спасти буряк. А чем нас кормят, поглядите." Они развязывали узелочки. "Вот! Одна ложка гнилой чечевицы и щепотка соли. Это нам выдается на целый день. В результате такого питания на работу идет звено в 5 человек, а с работы 4 или 3. Вон белеют… Это наши остались мертвые, а мы вот переходим на другой участок, где еще кое-кого оставим. Нет, не спасти нам буряк! До прополки мало кто выживет." Кроме сочувствия, мы ничем не могли помочь несчастным. Я обратил внимание на новую нотку, появившуюся в разговоре этих колхозниц.