Сказки дома ста дверей

Говорят, в ночь полной луны в месяц лютый, зимний, отворивший Матушке-Зиме врата в царство Земное, путник во вьюге снежной, вьюге смертной может дом найти. И тепло, и свет манить его будут, а плата за спасение смешна — лишь сказка одна.

Да стерегутся путники дома того, тепла и света того — не любая сказка по нраву дому и обитательнице его.

Только вот находятся и те, кто ищет дом тот, чтоб удаль свою показать, чтоб сказку рассказать да песню спеть.

Мало их дом тот нашло.

А вернулся ли кто — то след бродяги, занесённый снегом, пургой сокрытый.

Ночь.

Зима.

И дом забытый.

Старый дед и внучек

Было это на самой заре Мира.

Отдыхал Бог от творения своего великого.

И увидел вдруг, как зверь один не оставил родителя своего умирать в одиночестве, хоть был тот родитель дряхл, беззуб и для работы-пользы негоден — остался старый дед при семье сыновьей да при внуке.

Обрадовало увиденное Бога.

И назвал тогда Бог людей возлюбленными детьми своими, ведь лишь через любовь и сострадание можно было постигнуть истинный смысл замысла Его.

Красавица и Чудовище

В лесу глухом, людьми забытом, во дворце старом-обветшалом жило Чудовище страшное. На кучах злата да камней спавшее. Чудеса всякие вкушавшее. Фей в клетках державшее. Сказочных народов в темнице томившее.

В пору ту по свету бродила кошка трёхцветная — Красавица.

Забрела Кошка по делам своим кошачьим в лес тот глухой да дворец забытый.

И ну с златами-каменьями играться, да по лесы разбрасывать.

Клетки с феями ронять, да чудеса в белый свет выпускать.

Огорчённое Чудовище да Кошку из дворца выставило.

Да не такова была Кошка, чтобы кого-то слушаться: пробралась лазами тайными и в темницах балаган устроила, пуще того, что в комнатах дворцовых.

Чудище, побегом-пропажей озлобленное, ногами затопало да за Кошкой ринулось, дворец свой за спиной оставило.

А там чудеса разные чудесные, диковинные, в Мир и без Кошки выходить-попадать стали.

Чудище, как поняло, что случилось-сдеялось, пуще прежнего озлилось личину людскую накинуло и пошло по белу свету пропажу собирать.

Так с тех пор и ходят они меж людей — Чудовище, что хочет собрать по свету всё светлое-честное да в клетку запереть, и Кошка, которой никто не указ.

Ангельские дети

В глухой чаще, у края большого тёмного леса, жил дровосек с женою. Жили в такой бедности, что порой и корки хлеба в доме не было. А была у них одна лишь радость — дочка малая.

Однажды, когда горе сжимало сердце дровосека особенно туго, явился ему в лесу сияющий Ангел.

И сказал Ангел: "Отдай мне дитя своё. Возьму я его к себе, буду ему и отцом, и матерью, и не будет дитя знать ни голода, ни печали".

Отдал дровосек дитя, слёзы по бороде роняя, но зная, что на небе дочку ждёт доля иная, лучшая.

И правда, жила девочка в светлом чертоге среди Ангелов. Ела мёд небесный, пила росу утреннюю, а одежды её были сотканы из лучей. Когда же исполнилось ей четырнадцать лет, позвал её Ангел и сказал: "Собираюсь я в дальний путь. Вверяю тебе ключи от двенадцати дверей небесных. Одиннадцать можешь отворить, а двенадцатую, что открывается малым ключом железным, — отпирать не смей. Запомни: ослушание принесёт тебе это великую скорбь".

Обещала девочка, но едва Ангел скрылся, любопытство зажглось в её сердце огнём. Одиннадцать дверей открыла — и в каждой видела дивные чудеса: сады вечноцветущие, звёзды спящие, хоры светлых духов. А двенадцатая дверь манила её, как бездна.

"Не отворю, — думала она, — лишь загляну одним глазком".

Вложила ключ, повернула — и увидела самого трон пустой в огне и славе. В ужасе захлопнула дверь, но уста её стали навечно немы.

Вернулся Ангел, взглянул ей в очи, положил руку на сердце — и всё узнал.

Трижды спрашивал: "Отворяла?"

Трижды, глядя в землю, качала головой девочка: "Нет".

Тогда Ангел печально молвил: "Ты солгала. Не быть тебе более в обителях небесных".

И началось её житьё земное, страшное да немое.

Очнулась она в глухом лесу, без голоса, одна-одинёшенька. Всё тело жгли колючки терновника, что стеной встал вокруг. Дожди её хлестали, морозы кости леденили. Поселилась она в дупле старого дуба. Пищей были ей жухлые коренья да горькие ягоды. Одежда истлела и спала лохмотьями, а длинные волосы стали ей единственным покровом. Летом изнывала от зноя и мошкары, зимой зарывалась в листву, как зверь, чтобы не замёрзнуть насмерть.

Дни текли в немой муке, и лишь небеса за звери лесные видели слёзы её.

Шли годы.

Однажды в ту чащу забрёл молодой крестьянин, искавший заблудившуюся овцу. Пробираясь сквозь колючие заросли, увидел он под дубом существо, сплошь покрытое волосами, словно шерстью дикой козы. Но взглянул в лицо — и сердце его сжалось от жалости: то были очи прекрасные и бесконечно печальные. Не могла она говорить, но кивнула, когда он спросил, пойдёт ли с ним.

Привёл он её в свой бедный дом, делил с ней скудный хлеб. Полюбил её тихой, жалостливой любовью, и стала она ему женою.

И хотя речь к ней не вернулась, в доме их стало светлее.

Родился у них сын в назначенный срок.

В ночь ту явился к ней Ангел и сказал: "Готова ли ты признаться в грехе? Скажешь правду — верну тебе голос и дитя оставлю".

Но лишь головой мотнула она: "Нет".

И Ангел унёс младенца.

Утром соседи шептались, глядя косо: "Безгласная ведьма дитя своё извела".

Родился второй сын в срок отмеренный.

И вновь ночной гость, и вновь тот же вопрос, и вновь тот же немой отказ.

Исчез второй ребёнок.

Шёпот в селении стал громким ропотом: "Колдунья! На костре её жечь!"

Родилась дочь, когда положено ей было.

В третий раз Ангел взял её за руку и вознёс в свой чертог. Показал ей двух сыновей, играющих сияющими яблоками. "Видишь, как они счастливы? Признайся — и они будут с тобою".

Но покачала она головой и в третий раз: "Нет".

Лишилась она и дочери.

Тут уж сбежалась вся деревня.

"Ведьма! Детоедка!" — кричали они.

Связали её, сложили костёр.

Когда пламя уже лизало её босые ноги, не о спасении своём молилась она в последний миг. Лишь об одном просило её разрывающееся сердце: "Пусть дети мои, что в небесных чертогах обитают, будут мудрее матери своей. Пусть найдут в себе силу не отворить дверь запретную. И да живут они в благости вечной".

Верный Иоганн

Когда старый король умирал, он позвал верного слугу Иоганна и завещал ему охранять юного короля от беды, сокрытой в запретном покое. Иоганн поклялся, хотя бы ценою жизни.

Но юный король, движимый любопытством, открыл дверь и увидел портрет королевы с Золотой Крыши. Любовь опалила его разум. Он приказал Иоганну помочь добиться её руки — любой ценой.

Иоганн, скрепя сердце, исполнил приказ. Он придумал хитрость с золотыми дарами, заманил королеву с Золотой Крыши на корабль, и они умчали её в открытое море.

Прошло несколько дней плавания.

Однажды ночью, стоя на носу корабля и глядя на мерцающие звёзды, Иоганн услышал над головой хриплый разговор — то толковали меж собой три чёрных ворона.

"Смотри-ка, — сказал первый, — везёт он королеву, как добычу. Думает, счастье своё вёзет, а сам везёт себя на погибель".

"Верно. — прокаркал второй. — Ждут его на родине три дара-погибели. Первый — конь золотой, что сбросит седока в бездонный овраг. Второй — рубаха златотканная, что прожжёт плоть до кости ядовитой смолой. Третья — яд в груди королевы".

"А спастись можно?" — спросил третий.

"Можно. — ответил первый. — Если кто знающий убьёт коня, сожжёт рубаху и высосет яд прежде, чем тот проникнет в сердце королевы... но тому, кто раскроет королю эту тайну, — суждено в камень обратиться".

Трижды Иоганн вставал на пути даров-погибелей.

Трижды король, не понимая, в гневе и смятении, отдалялся от верного слуги.

В третий раз, увидев, как тот коснулся его жены законной, король в ярости приказал: "В темницу! Наутро — казнить!"

Иоганну, прежде чем его шея узнала вес его тела, дали последнее слово.

Он взглянул на своего короля, на молодую королеву, поклонился и сказал лишь: "Я верен своему слову, Мой государь. Смерть моя — последняя служба".

И тут раздался голос королевы.

Чистый и твёрдый, как лёд.: "Остановитесь".

На площади воцарилась гробовая тишина.

"Я — королева с Золотой Крыши, — продолжала она, — и устала я от женихов, что видели во мне лишь трофей. Я поклялась погубить каждого, что похитит меня, или умереть самой. И устроила я похитителю своему две погибели: конь был обучен сбросить седока в пропасть, а рубаха была пропитана смертельным ядом. Но муж остался жив, и лишь яд в груди моей — последняя черта — для меня. Только и эта погибель отведена была".

И пока она говорила, рассказывая о коне, о рубахе, о яде, каменная бледность поползла от её пальцев к запястьям, от ступней к коленям. Голос её звенел всё чище и пустыннее, как ветер в расщелинах скал.

"Тайна погибелей раскрыта, — произнесла она, и её взгляд уже был словно из горного хрусталя, — а тот, кто раскрыл её королю, обратится в камень. Закон для всех один".

Она повернула окаменевшее лицо к жениху.

"Я — то сокровище, которое нельзя заполучить силой. Ты мог заслужить меня мудростью или доблестью, но ты выбрал путь вора. И в погоне за тем, что нельзя украсть, ты чуть не потерял настоящее сокровище, что уже было у тебя — его верность".

Она кивнула в сторону Иоганна, и последняя искра жизни теплилась в её каменных глазах: "Учись, молодой король, ценить и помнить".

И она замолкла навеки, превратившись в изваяние неземной красоты, смотрящее вдаль, за море, к своей Золотой Крыше.

Сказка о том, что Смерть в темнице сидела

В стародавние времена был у одного Короля страшный секрет: в самой глубокой темнице его замка, за семью дверями, за семью замками сидела на цепи сама Смерть.

Поймал он её когда-то хитростью, заковал — и возликовал.

С той поры не старел Король, не болел. И друзья его, верные соратники, тоже застыли в расцвете сил. Каждый день был как предыдущий: те же пиры, те же охоты, те же шутки. Жизнь растянулась, ровная и безопасная, как бесконечный ковёр от земли до самих небес.

Любил Король приходить в ту темницу.

Стоял у решётки, смотрел на сидящую в углу фигуру в чёрном и говорил: "Счастлив я! Не знаю я тебя, и друзья мои не знают. Мы свободны от тебя!"

Смерть молчала. Только костяные пальцы её поскрипывали о камень.

Так минул год.

Минуло и десять.

Минуло сто.

И вот однажды, придя в темницу, ощутил Король в горле привкус вчерашнего вина — а стало оно не вкусней воды уж лет сто.

Вспомнились ему верные друзья — видел в их глазах не радость, а усталость от неизменности. Устали от пиров они. Устали от охоты. И шутки стались пресны. И песни стары.

Тут подняла голову Смерть.

Голос её был тих, как шорох пепла прожитых лет: "Думал ты, Король, меня в темнице заточил? Нет, Король. Себя. И друзей своих. Ты заточил. Отменив конец, отменил ты начало. Твоя вечность — не Жизнь, а сон".

Как громом поразили Короля эти слова.

И понял Король, что его бессмертие — не победа, а самая страшная тюрьма. Без Смерти не было ни риска, ни подвига, ни смысла рожать детей, ибо детям не для чего приходить в мир, который никогда не обновится.

Молча отомкнул он семь замков.

Молча и цепи снял.

Поклонился в пояс и выпустил Смерть в белый свет.

Через девять месяцев родила Королева наследника — первого ребёнка в замке за сто лет.

И пошла жизнь своей чередой.

Стали стареть друзья.

Умер первый — пал в честном бою.

Король плакал на его похоронах, и слёзы были горькими и живыми.

Потом умер второй — от болезни.

Третий — от старости, держа за руку правнука.

И когда сам Король, уже седой и мудрый, почувствовал, что его последний час близок, он не испугался.

Он собрал детей и внуков, посмотрел на их лица — все разные, ни одного повторяющегося — и улыбнулся: "Без Смерти нет и Жизни".

И закрыл глаза.

Не в страхе, а в покое человека, который наконец-то дочитал свою книгу до самой лучшей, последней страницы.

История о Конраде из Долиной Тимьянной

Давно это было.

Жил в деревне у Бингер-Лох парень по имени Конрад, сын каменотёса. От отца своего, а тот — от деда, слышал он, что звался их край Долиной Тимьянной.

А ещё говорил отец Конраду, будто бы в старину воздух пьянил и делал людей счастливыми — стоило лишь зацвести тимьяну. Но ещё до рождения Конрада пришли с востока всадники на низкорослых лохматых конях — народец дикий, что не пахал и не сеял, а лишь жег и брал. Отогнали они здешних князей за Рейн, поселились в каменных хуторах, стали пасти овец на заливных лугах.

И перестал цвести тимьян. Словно стыдилась земля своего имени под копытами чужих табунов. Росла трава та же, серая, низкая, но не пахла ничем. Будто была она травой простой, без души и памяти.

Конрад же, как и все его родичи, стал рабом на своей же земле.

Гнал стада для новых хозяев, носил воду, дробил камень в карьере для их укреплений. В кармане своей посконной рубахи носил один-единственный стебелёк травы, что звалась тимьяном. Пил тот стебель пот его, пил и слезы, отказываясь умирать, но и не в силах вновь зацвести.

Шесть лет гнул спину Конрад перед захватчиками.

Шесть лет тесал камень, с каждым годом всё больше подобляясь камню.

На седьмое ж лето, Хагар Криворукий, владетель деревни, что была Конраду родной, смеха ради и удаль своего сына показать дабы, обещал свободу любому, кто сына его на лопатки положит.

Не много нашлось тех, кто рискнул выйти против подобного скале Бора-Живоглота.

Кто рискнул — ушёл покалечен, изувечен.

И вышел тогда Конрад.

Противник его был широкий в плечах, как бык, воспитанный на мясо и мёд. Долгие минуты лишь уворачивался Конрад от его медленных, но страшных ударов. А когда могучие руки схватили его наконец в каменные объятия, Конрад с последним своим вздохом, головой ударил в гранитный подбородок противника.

Треснула кость в челюсти сына Хагара.

И хлынула из разбитого рта алая струя. Брызги её упали на грудь мёртвого Конрада, на тот самый стебелёк в его рубахе.

И тогда рванулись наружу тонкие стебельки, покрытые крошечными лиловыми цветами. И запах — густой, пьянящий, невыносимо родной — ударил в ноздри всему честному люду. Это был запах их права на эту землю.

И двинулись люди.

Первым пал Хагар Криворукий — не от меча, а захлебнувшись в собственном крике, когда десятки рук вцепились в его горло.

Бунт тихий и страшный родился тогда.

Он расползался от деревни к деревне. И где проходили восставшие, там наутро земля дымилась туманом цветущего тимьяна. Запах вёл их, как знамя.

От сражения к сражению.

От победы к победе.

И когда последние враги, собравшись в армию, встали против честных людей у самого Бингер-Лох, случилась битва.