Герой Эллады

ПРОЛОГ

Он очнулся от боли.

Не от удара от той боли, которая приходит позже, когда тело уже не может защищаться и лишь сообщает: ты ещё жив. Боль была повсюду. Она не имела центра. Казалось, его били не по телу, а по самой способности двигаться.

Он лежал на боку, подтянув колени к груди. Первым пришёл запах горячая пыль, прелая солома, кислый дым. Воздух был тяжёлый, будто долго не знал ветра.

Он попытался вдохнуть глубже грудь отозвалась резкой, почти режущей болью. Из горла вырвался глухой стон.

Живой, сказал кто-то.

Голос был старый. Не властный.

Он открыл глаза.

Поле. Широкое, выжженное солнцем. Земля светлая, почти белёсая, иссечённая кривыми бороздами. Люди согнутые, одинаково одетые, медленно двигающиеся, будто часть этой земли. Они работали молча. Ни один не смотрел на него.

Он попытался вспомнить, как оказался здесь.

Последним всплыл крик чужой, резкий, полный злобы.

Я сказал туда!

Спартиат указал копьём направление, и они пошли. Все. Послушно.

Но земля оказалась мягче. Камни ушли в сторону. Борозды легли криво. Работа затянулась. Когда спартиат вернулся и увидел поле, его лицо изменилось.

Сначала недоумение. Потом раздражение. Потом ярость.

Кто это сделал?

Никто не ответил.

Он ударил старика того, что шёл впереди.

Не их вина, сказал старик. Ты указал неверно. Солнце уже

Он не договорил.

Удар был быстрый. Тяжёлый.

И тогда он шагнул вперёд.

Он прав.

Слова вырвались сами. Глупо. Неуместно.

Мир словно сжался.

Спартиат повернулся медленно, с интересом. Не с яростью с любопытством.

Кто это?

, ответили сзади.

Тень.

Первый удар сбил дыхание. Потом был второй. Потом он уже не считал.

Его били не в ярости. Его били, чтобы стереть.

Уберите его прочь, сказал спартиат, когда устал. Если выживет будет примером. Если нет тоже.

Теперь он лежал под навесом из грубо связанных веток. Под ним солома. На нём разорванная шерстяная накидка, пропитанная кровью и пылью.

К нему подошли.

Ты глупый, сказал старик тихо. Но не зря.

Его унесли ночью на двери, снятой с хижины. Каждый толчок отдавался внутри вспышкой боли.

Место, куда его принесли, трудно было назвать храмом. Низкое строение из камня и глины. Пол утоптанная земля. В углу очаг. Над ним закопчённые изображения богов без лиц.

Его положили у стены.

Женщина омыла его мутной холодной водой. Кто-то шептал слова не просьбу, а привычку. Ему дали есть. Суп. Солёная вода, ячмень, коренья. Он глотал медленно, обжигая горло.

Ночью его начало трясти.

Жар накатывал волнами. В бреду мир ломался.

Белый свет слишком ровный. Лица без бород. Одежда странных форм. Огни без огня.

Это невозможно шептал он. Слишком рано

Он говорит не по-нашему, сказала женщина.

Пусть бредит, ответил старик.

На рассвете он снова пришёл в себя.

Солнце проникало в храм сквозь узкую щель. Он был жив.

У стены сидел молодой илот.

Его звали Дамон, а кличка была Пикрос Горький.

За взгляд. За память.

Он не смотрел на тело. Потому что если посмотрит не удержится.

Ския лежал неподвижно. Лицо было опухшим, чужим. Грудь поднималась едва заметно.

Он всегда держал себя, думал Дамон со злостью.

Всегда.

С того дня, как его привели в деревню год или полтора назад Ския не спорил. Работал молча. Терпел. Даже когда били.

А сегодня вмешался.

Из-за старика.

Из-за ошибки спартиата.

Из-за правды, которую нельзя было говорить.

Он выживет? тихо спросила девушка в углу.

Её звали Мирто.

Кличка Левки, Белая. За молчание.

Если выживет, ответил Дамон, сломают потом. Тише. Дольше.

Он ненавидел их не за удары за расчёт.

Ския зашевелился. Губы его дрогнули. Он бормотал странные слова резкие, чужие.

Он не наш, прошептала Мирто.

Я всегда это знал, сказал Дамон. Он другой.

Он наклонился.

Ския, тихо сказал он. Не умирай.

Если уж становиться тенью то такой, чтобы они её боялись.

Снаружи уже кричали. День начинался.

Дамон поднялся.

Он не знал, выживет ли Ския.

Но знал прежним он уже не будет.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Земля и люди

Ския очнулся окончательно утром, когда свет уже стоял в щели стены, как клинок, и даже закрытые веки не спасали.

Сначала он думал, что это снова жар. Но жар был ночью. Сейчас было иначе: солнце не давило, а резало сухо, ясно, без жалости. Он лежал на боку, подложив под голову сложенную накидку, и слушал, как тело разговаривает с ним на своём языке.

Рёбра болели так, будто в груди у него поселилась глина и высохла. В спине тянуло. Во рту было горько, и горечь не уходила, как бы он ни сглатывал. Он пошевелил пальцами ног. Получилось. Потом пальцами рук. Тоже получилось, но кисти дрожали.

Живой, подумал он без радости. Не ура, а просто факт.

Запахи держали его в настоящем: дым, старая шерсть, кислый пот, земля, горячая похлёбка, которая, кажется, впиталась в стены. У его прежней жизни пахло по-другому пластиком, мылом, металлом, кофе Он невольно вспомнил слово, и от него стало неуютно.

Кофе.

Слово здесь не существовало. Как не существовало и всего, что за ним стояло.

У входа сидел Дамон. Он точил нож о плоский камень. Скрежет был мерный, упрямый. Дамон делал это так, будто каждый звук был ответом на унижение, которое он не мог высказать вслух.

Дамон поднял глаза, когда Ския глубже вдохнул и поморщился.

Очнулся? спросил он.

Ския кивнул.

Быстро, сказал Дамон и усмехнулся без веселья. Я думал, тебя будут выносить уже за храм.

Быстро это без боли, хрипло ответил Ския.

Тогда ты вообще никуда не торопишься.

Дамон встал, подошёл ближе и присел на корточки. Лицо у него было жёсткое, глаза тёмные. Горький Пикрос. Кличка шла ему так же, как пыль этим землям.

Голова?

На месте, сказал Ския.

Рёбра треснули. Может, два. Старик говорит срастутся. Если не полезешь раньше времени.

Раньше времени это когда?

Дамон посмотрел на него так, будто вопрос был глупый.

Здесь? Вчера.

Ския закрыл глаза на мгновение. Вчера. Удар. Земля. Вкус крови. Лицо спартиата спокойное, скучающее. Этот спокойный взгляд страшнее кулака.

Они приходили? спросил Ския.

Дамон не сразу ответил. Провёл пальцем по лезвию, проверяя острое.

Алкаид, сказал он наконец. Утром. Посмотрел. Сказал: Если завтра не выйдет заберём.

Он сплюнул в сторону.

Я сказал, что ты едва дышишь.

Он поверил?

Нет.

Ския усмехнулся одними глазами.

Значит, придётся выйти.

Ты идиот, сказал Дамон резко. Тебя едва не убили.

Меня били, ответил Ския. Это не одно и то же.

Дамон хотел возразить, но в этот момент к очагу подошла Мирто.

Она несла миску с похлёбкой глиняную, с трещиной на боку. Двигалась осторожно, будто боялась расплескать не еду, а тишину. Её кличка была Левки Белая. Не за кожу. За молчание. Она была молчаливой так, что рядом с ней хотелось говорить тише.

Мирто поставила миску на землю рядом со Скией, подула на ложку, как дуют детям, и только тогда подняла глаза.

Ешь, сказала она. Потом спорьте.

Дамон фыркнул, но отступил.

Ския взял ложку. Похлёбка была густая, горячая. Ячмень, коренья, соль, немного масла если не показалось. Он ел медленно, чувствуя, как с каждым глотком тело как будто вспоминает: ему ещё надо жить.

Ты не спала, сказал он, заметив тени под глазами Мирто.

Она пожала плечами.

Здесь никто не спит, ответила она. Просто иногда закрывают глаза.

За стеной крикнули. Резко. Спартиатски. Ския вздрогнул, но не подал вида.

Сегодня считают, сказал Дамон, глядя на щель. Урожай. К вечеру будут знать точно.

Ския кивнул. Он и так знал.

Не хватает, сказал он.

Не хватает, подтвердил Дамон. И все это знают.

В хижине стало тише. Даже огонь будто притих.

Они найдут виноватого, сказала Мирто.

Найдут, сказал Дамон. Или назначат.

Он посмотрел на Скию, и взгляд был не вопросом предупреждением.

И ты снова полезешь?

Ския молчал. Он смотрел на свою руку разбитые костяшки, содранная кожа. Эти руки были не из его прежней жизни. Там руки были чистые, быстрые. Там ими держали вещи, которые здесь сочли бы колдовством.

Если промолчать ничего не изменится, подумал он.

Если заговорить станет хуже.

Эта мысль была знакомой. Она шла за ним с того дня, как он очнулся на поле и понял: он никто.

Я не полезу, сказал он наконец. Я посмотрю.

Дамон коротко хмыкнул.

Это хуже.

Ския попробовал подняться. Мир качнулся, но устоял. Он сделал шаг. Потом ещё один. Дамон не помогал только стоял рядом. В Арте помощь была редкостью. Помогать означало привлекать внимание.

Ты куда? спросила Мирто.

Наружу, ответил Ския. Пока не выгнали.

Мирто смотрела на него внимательно, как смотрят на больного, который упрямо встаёт.

Ты не обязан, сказала она.

Ския посмотрел на неё.

Здесь никто ничего не обязан, ответил он. Но все делают.

Он вышел.

Снаружи мир был ярче, чем он ожидал, и беднее, чем он помнил. Не его мир другой. Но настоящий. Земля под ногами была твёрдая, сухая. Солнце стояло высоко, и воздух дрожал над камнями.

Арте была не Афинами и не Коринфом. Здесь не было белых колоннад, шумных агор, блеска, который он видел в книгах и картинках в своей прежней жизни. Но это и не была куча хижин, выросших из грязи на пустом месте.

Арте держалась на остатках другого времени.

Хижины из камня и глины стояли на старых фундаментах. В одном месте в стену была вмурована половина колонны не потому, что так красиво, а потому что камень уже был. В другом порог из тёсаного известняка, гладкий от шагов, которые его нынешние жители не помнили. Между домами тянулись кривые улочки, и кое-где под ногами проступала старая мостовая, стертая, как память.

В центре деревни возвышалось то, что когда-то было храмом. Сейчас полуруина: обломанные колонны, голые стены, статуя без головы. Ветер проходил там свободно, и казалось, храм больше похож на пустую клетку, чем на дом для богов.

А рядом низкое святилище, где его лечили. Камень грубый, дым въелся в потолок. Очаг внутри как сердце, которое ещё не остановилось.

Ския сделал несколько шагов и остановился. Не потому, что устал потому, что почувствовал на себе взгляды.

Илоты смотрели быстро и отводили глаза. Смотрели так, как смотрят на человека, который может принести беду просто тем, что существует.

Это он, прошептал кто-то.

Тень, ответили.

Ския опустил голову.

Тень так тень, подумал он.

Зато тени иногда живут дольше тех, кто на свету.

У очага сидела женщина и мяла тесто. Она не подняла глаз, но произнесла вслух, будто в воздух:

Глупо было лезть.

Ския хотел ответить, но понял: отвечать значит спорить. Спорить значит снова быть заметным. Он прошёл дальше.

Дети играли между домами. Босые, грязные, с коленями в ссадинах. Они не играли так, как играют дети там, где их защищают. Их игры были тихие. Они кидали камешки, строили из палок маленькие стены, копировали взрослых молча, сосредоточенно.

Один мальчик споткнулся и упал. Ския, по привычке прежней жизни, шагнул было к нему помочь. Но рядом стоявшая женщина не двинулась. Сначала она посмотрела не на ребёнка, а на дорогу. Потом на холм. Только убедившись, что вокруг нет спартиата, она подняла мальчика за локоть, резко, без нежности.

Мальчик не заплакал. Только втянул воздух, словно плакать было опаснее боли.

Ския почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не жалость злость. Злость на порядок, в котором ребёнок учится молчать раньше, чем говорить.

Не смотри так, прошептал рядом Дамон. Он появился, как тень, без шагов. Твои глаза громкие.

Дети начал Ския.

Дети здесь тоже илоты, сказал Дамон. Запомни это.

Ския кивнул, хотя внутри всё сопротивлялось.

В моём мире детей защищают, подумал он. И тут же поймал себя: в моём мире Это мой мир уже выглядел далёким сном.

Дамон кивнул в сторону.

Мирто там.

Мирто стояла у края площади, у колодца, и рядом с ней был мальчик лет девяти, худой, с крупными глазами. Он держался близко, но не касался её. Стоял так, будто боялся нарушить невидимую границу.

Мальчик сделал шаг к ней и Мирто подняла руку, резко, остановив его одним жестом. Мальчик замер, как зайчонок, услышивший хищника. Только когда Мирто оглянулась и убедилась, что на дороге никого нет, она позволила ему подойти.

Ския подошёл ближе.

Это кто? тихо спросил он у Дамона.

Клеон, ответил Дамон. Её не брат. Но как брат.

Ския посмотрел на Мирто. Она гладила мальчика по волосам быстро, почти украдкой, будто прикосновение тоже могло быть наказанием.

Почему не родной? спросил Ския.

Дамон пожал плечами.

У кого здесь родной? сказал он. У него мать умерла в прошлом году. Отец кто знает. Мирто его забрала к себе. Или он к ней прибился. Здесь так.

Ския увидел на запястье мальчика следы тонкие полосы, будто от верёвки.

Это начал он.

Не спрашивай, резко сказала Мирто, услышав его. Она подняла глаза. Взгляд у неё был усталый, но острый. Не здесь.

Клеон смотрел на Скию широко раскрытыми глазами.

Это он? спросил мальчик шёпотом, почти беззвучно.

Мирто не ответила сразу. Сначала снова посмотрела на дорогу привычка, ставшая телом.

Да, сказала она наконец. Это Ския.

Мальчик ещё сильнее прижался к ней и тут же отшатнулся, будто испугался, что его заметят. Мирто положила ладонь на его плечо и удержала.

Я думал, тебя заберут, сказал Клеон Мирто.

Я здесь, ответила она.

А если он не договорил.

Мирто наклонилась к нему и сказала очень тихо, так, что Ския почти не услышал:

Если ты бежишь к старому храму. Понял?

Клеон кивнул.

Ския почувствовал, как внутри поднимается та самая злость. Не громкая. Опасная.

Дети учатся маршрутам спасения раньше, чем счёту.

Ты его учишь прятаться? спросил он.

Я учу его жить, ответила Мирто. Здесь это одно и то же.

Дамон выдохнул и посмотрел в сторону дороги, как будто сам боялся услышать свои мысли.

Сегодня торговцы, сказал он, будто меняя тему. Говорят, пройдут через Арте.

Ския поднял глаза.

Торговцы? Откуда?

Из Элиды, кажется. Или из Аргоса. Мне всё равно. Они свободные, сказал Дамон и произнёс слово свободные так, будто оно было грязным и желанным одновременно.

Ския почувствовал странное напряжение. Торговцы означали движение. Значили, что мир не заканчивается здесь. Что где-то люди ходят по дорогам не потому, что их гонят.

И что они будут делать здесь? спросил Ския.

Проедут, сказал Дамон. Посмотрят. Поторгуют со спартиатами. Мы для них как камни у дороги.

А ты? спросил Ския.

Дамон посмотрел на него с горькой усмешкой.

А я камень, который помнит, что когда-то был человеком.

Ския хотел ответить, но услышал звук далёкий, но ясный. Колокольчик? Нет, не колокольчик. Скорее, бронзовая подвеска, которая звенела на шагу. Потом голос. Смех. И ещё один звук копыта.