Там, где мы есть

1. Упыри и непогода

С утра шел рыбный дождь, а это была дурная примета. Ежели, например, с неба сыплет манная каша, то это к сытному обеду, а вот рыбой и зашибить может, почище града. И падала ни какая-нибудь мелкая иваси, а здоровенные рыбины, среди которых Пшемеку, попавшему в самый эпицентр непогоды, встретились:

ставрида и сельдь атлантическая;

рыба-пила, от которой несло убийственным перегаром, рыба-молот и рыба-лопата, попытавшаяся сразу закопаться, но, придавленная палтусом, не успела и перестала жить;

черный марлин, черная акула и черная пиранья, в чьей стае белый амур выглядел угнетаемым меньшинством;

рыба-клоун и рыба-кукушка, успевшая прокуковать только один раз, так как до земли было недалече;

морской язык, рыба-губан и южный нижнерыл;

круглый скат, прямоугольный скат и скат-многогранник;

падала такая экзотика как финта и уару, и даже рыба фугу; последнюю Пшемек без труда опознал, так как ее подавали в одном восточном ресторане, но вкусившему ее первым попутчику стало нехорошо, и Пшемек есть рыбу не стал;

напоследок свалился пятнистый клыкастый губан, названия которого Пшемек не знал, но когда рыба шлепнулась ему за шиворот, сразу понял — именно губан и именно клыкастый. А пятнами любой пойдет после произнесенных Пшемеком фраз, в которых смешались польский и латынь, выученная Пшемеком еще на первом курсе академии. Со второго его с треском выгнали за амурные дела с дочкой ректора.

Наконец, рыбный дождь сменился самым обычным, мокрым и проливным, и Пшемек, ругая на всяк лад непогоду и стараясь защитить от влаги футляр со скрипкой, зашлепал по лужам. Он заприметил корчму издалека — одинокое покосившееся здание стояло на распутье дорог. Душа измученного жаждой и непогодой скрипача возликовала. Окрыленный Пшемек, разбрызгивая грязь, рванул к спасительному убежищу, предвкушая пиво и курицу с такой зажаренной корочкой, что пальчики оближешь.

Хух! — дымный аромат, в котором смешались табачок из люлек, жарящееся истекающее соком мясо и еще нечто необъяснимое, присущее лишь корчмам Малороссии, шибанул в нос. Пшемек поспешил занять столик в темном углу.

— Эй, корчмарь!

Посетителей было не так много. Скрипач пробежал взглядом, выискивая хозяина-корчмаря, как вдруг... Матка боска, что это?! Вон у краснолицего пьяницы там, где у нормального человека нос иметься должен, свиное рыло торчит. А у тех двух за соседним столом, что напоминают купцов-неудачников, пропивающих заработанные гроши, хвосты коровьи из под штанов высовываются и нетерпеливо по полу марш похоронный выстукивают. Пшемек протер глаза — вроде, и не пил еще, и палтусом его не так сильно пришибло, чтоб черти мерещились. И не только они — вон у беседующих неподалеку парубков кожа серая, того и гляди, кусками отваливаться начнет, будто они только сегодня из могил повылазили.

Пшемек уже решил делать ноги, не привлекая внимания, как на его плечо опустилась рука.

— Не спеши, мил-человек.

Пшемек скосил глаза — длинные пальцы заканчивались скрюченными когтями. Затем скрипач перевел взгляд на владельца руки. Красные глаза на бледном лице смотрели на Пшемека, как обычно смотрят на приготовленную курицу.

"Упырь! — ахнул скрипач. — Колдун местный. Прямехонько на их шабаш попал".

— Сыграй что-нибудь душевное такое, чтоб слезу пробило, скрыпаль, — сказал упырь. — Потешь нас перед смертью.

— Чьей? — поинтересовался Пшемек. Голос предательски дал петуха.

— У тебя есть сомнения на этот счет?

Сомнений у Пшемека не было. Он посмотрел на лежащий возле тарелки нож — не ахти какое оружие, но просто так помирать не хотелось. Не смотря на внешнюю хрупкость телосложения, Пшемек побывал за свои двадцать два года не в одной драке — по пьяни, просто так и с ревнивыми мужьями.

— Даже и не думай, — ухмыльнулся упырь, демонстрируя желтые зубы. — Я заколдован и обычным оружием меня не взять. Играй, ну! Можешь даже спеть напоследок, ежели умеешь.

Когти впились сильнее, пробивая кожу. Из кармана упыря выскочил маленький бесенок, процокал по столу копытцами, исполнив что-то наподобие гопака, и утащил нож подальше от скрипача.

— К-хем, — прокашлялся Пшемек, дрожащими руками доставая из футляра старую потертую скрипку и прикладывая к струнам смычок. — Села птаха билокрыла на тополю. Село солнце понад вэчир за поля, — запел он, лихорадочно выискивая пути к спасению.

Упырь как раз убрал когтистую лапу с его плеча, дабы не мешать незамысловатой мелодии. Но путей к спасению не было. Под курткой противным склизким холодом шевелился губан.

— Покохала, покохала я до болю молодого, молодого скрыпаля.

Слеза скатилась по щеке упыря.

"Может, не съедят?" — мелькнула у Пшемека мысль.

Черти за соседним столом пододвинули тарелки и аккуратно разложили столовые приборы.

Вдруг входная дверь распахнулась, и сквозь стену усилившегося дождя возникла огромная фигура, закованная в польский латный доспех. Шлем на голове вошедшего был выполнен в виде волчьей морды и полностью закрывал лицо.

— Мне тут главный нужон, — пророкотал голос из-под шлема. — Остальные могут убираться под три ветра.

— Это еще кто такой? — удивился упырь. — Какого беса?

— Я тут не при чем! — пискнул бесенок и спрятался в кармане упыря.

В корчме наступила тишина, в которой были слышны шлепки запрыгнувшего в корчму в поисках камня бычка-подкаменщика. Все присутствующие обратили взоры к вошедшему.

— Так я не понял, это ты что ли тут главный? — Незнакомец наклонил голову и явно попытался сплюнуть на пол, забыв, что он в шлеме. — А, трясця твоей матери!

— Убейте сучьего сына! — заорал упырь.

Нечисть вскочила с мест.

— Вот с этого и надо было починать.

Человек в доспехах вытянул откуда-то из-за спины бандолет и выстрелил. Голова упыря лопнула, как перезрелая тыква. Упырь завалился на лавку и сполз вниз.

— Матка боска, — прошептал Пшемек, прячась под стол.

Перед этим он заметил, как незнакомец отбросил в сторону ружье и выхватил саблю. Потом скрипач видел только ноги — разные: с копытами и босые, в рванье и обутые в ладные сапоги, и воспринимал всё на звук. В корчме визжали, стонали, лязгали зубами, звенели сталью и изысканно ругались, заворачивая такие выражения, которым удивился бы преподаватель латыни Моисей Гриппиус, собиратель фольклора малороссийской глубинки, застукавший, подлец, Пшемека с Марией как раз в разгар любовных отношений.

— Гр-р-р!

Голова чертяки-купца свалилась на пол и выпученными глазами свиньи под яблоками уставилась на Пшемека. Скрипач отодвинулся подальше от лужи вытекающей черной крови.

— А, чтоб тебя!

Пшемек переполз под другой угол дальше от дергающейся упавшей лапы. Затем музыкант выбрался на четвереньках из-под стола, подобрал скрипку и нырнул обратно. Потом перед ним появилась нога с копытом. Пшемек подхватил упавшую вилку и изо всех сил всадил в жирный мосол, с радостью услышав сверху пронзительный визг.

А потом всё как-то внезапно затихло. К столу подошли ноги в сапогах.

— Вылазь, где ты там?

Пшемек с осторожностью выглянул. Незнакомец стоял весь забрызганный кровью и вытирал саблю о плащ валяющегося рядом чертяки, из чьей ноги торчала вилка.

— А ладно ты его, — кивнул незнакомец, пряча клинок в ножны. — Как звать?

— П-пшемек.

— Налей горло промочить, а? Хе-х — совсем пересохло.

Незнакомец взялся за шлем, пытаясь стащить его с головы. Пшемек метнулся к бочонку с пивом. Затем обернулся и...

— Пся крев!

Кружка дзенькнула о пол, оставляя липкую пивную лужу. На Пшемека смотрела собачья морда с голубыми глазами и высунутым красным языком. С выбритого затылка незнакомца по заросшей жесткой щетиной скуле спускался ярко-рыжий оселедец.

— Ага, — ухмыльнулся незнакомец. — Песиглавец я. Рудый Сирко.

— Киноцефал? — удивился Пшемек.

Сирко вроде кидаться и перегрызать острыми зубами горло не собирался.

— Кто?! Сам ты этот самый... Говорю же — песиглавец.

Сирко взял протянутую кружку и попытался опрокинуть ее содержимое в длинную пасть. Пиво потекло по доспехам.

— А чтоб тебе счастья не было! Не смотри! — гаркнул Сирко Пшемеку.

Скрипач сделал вид, что обернулся, продолжая исподтишка наблюдать, как песиглавец лакает языком пиво из кружки.

— Хех! — сказал Сирко, вытирая ладонью мокрые губы и доспехи на груди. — Совсем другое дело. Эх, жаль, что я главного завалил. Ведь только спросить собирался. Хоть бери сам себя за руки хватай. Как же теперь мертвого спросишь?

— Э-э-э... — проговорил Пшемек, указывая за спину Сирка.

— Чего? — поднял правое ухо Сирко.

— Э-э-э...

Позади песиглавца вставал упырь. Раны на его голове затягивались прямо на глазах.

— Его обычное оружие не берет! — выпалил Пшемек.

Сирко развернулся, вытаскивая из-за пояса пистоль, и бабахнул в лоб упырю. Голова повторно взорвалась кровавыми осколками, и упырь грохнулся на пол.

— Предупреждать надо, — проворчал Сирко. — После серебряной пули точно не встанет. Тьфу-ты! Опять грохнул.

Песиглавец присел на корточки возле упыря и потыкал его дулом пистоля.

— Готов, кажись.

— Что спросить-то хотел? — поинтересовался Пшемек. — Может, бесенок знает? Тут у него в кармане сидел.

Бесенок выскочил и бросился к выходу. Пшемек метнул вилку и пригвоздил хвост бесовского отродья к полу.

— Молодец! — похвалил песиглавец.

— Не бейте, я все скажу! — завизжал бесенок, тщетно пытаясь освободиться.

— Его знаешь? — Рудый Сирко достал из сумки намалеванный портрет и присел к бесенку.

Бесенок взглянул на портрет и забился в истерическом припадке.

— Не знаю! Не знаю! Отпустите!

— Врет, — утвердительно сообщил скрипач.

— Вру, — согласился внезапно притихший бес. — Но если скажу — не жить мне больше на этом свете.

— Таким как ты на том свете только и место, — сказал Сирко и приставил к голове беса дуло пистоля: — Говори!

— Если скажу, с собой возьмете? Под эгиду.

— Под что? — спросил Сирко.

— Мы возьмем, — сообщил Пшемек.

— Не понял, — удивленно приподнял ухо песиглавец. — А с каких это пор появилось "мы"?

— Так я с тобой пойду, — уверенно сказал Пшемек. — Песню сложу про твои подвиги. Храбрый герой в старинных доспехах сражается с нечистью — когда еще в жизни такой шанс представится? И кажется, что именно тебя я искал для того, чтобы исправить окружающую действительность.

— Чего? — переспросил Сирко.

В его голубых глазах виднелась такая бездонная пустота, что Пшемек только крякнул от досады.

— Хорошо, — наконец кивнул Сирко, задумчиво пожевав кончик оселедца. — Песни я люблю. Будешь петь по вечерам, тешить измученную душу. Ладно, бес, пойдешь с нами. Говори, что собирался!

— К Пас Юку идти надо, он скажет, как найти колдуна! Век мне в аду жариться вместо грешников, ежели вру!

2. Жаба и петух

— Может, спалим бесовскую хату? — предложил Пшемек.

Дождь уже прекратился, но небо всё еще было затянуто свинцовыми тучами.

— Дерево мокрое, легко не сгорит, — задумчиво сказал песиглавец. — Тут магия надобна. Благо, меня моя Василисушка кое-чему научила.

Он достал из сумки красное перо, подбросил в воздух и заговорил:

— Лети, лети, перышко,

Через вест на ост,

Через зюйд на норд,

Возвращайся, сделав оборот.

Лишь коснешься ты земли —

Будь по-моему вели.

Инсендио! Парацетамолус и Транквилизаторус!

Явись птица-хвеникс!

Захлопали крылья, и на соломенную крышу корчмы приземлился красный петух.

"Кукареку!" — закричал он и пробежался по крыше, размахивая крыльями, из-под которых вылетали искры. Солома занялась, и уже через минуту корчма полыхала горячим пламенем. Стало жарко.

— Отойдем? — предложил Пшемек. — Не устаю дивиться чудесам этого мира. Кто твоя Василисушка — великая чародейка?

— Жаба она, — сказал Сирко. — Вот.

Он запустил руку в сумку и бережно выудил оттуда большую зеленую жабу, называемую в простонародье "ропухой". Затем подбежал к ближайшему придорожному камню, перевернул и схватил не успевшего спрятаться в норке дождевого червя.

— Кушай, любимая!

Сирко сунул червя жабе. Пшемек решил пересмотреть свои планы путешествия вместе с песиглавцем.

— Ты сумасшедший, да?

— Нет, — сказал Сирко. — Василисушка — любовь моей жизни. Нас вместе чародей заколдовал. Он нам воду подсунул из лужи с заколдованного места. Я превратился в этого... Как ты назвал?

— Киноцефала.

— Неплохо звучит. Да, в кино... цефо... В песиглавца. А моя Василисушка — в жабу. Правда, красивая?

Сирко поднял жабу на раскрытых ладонях. Жаба посмотрела на Сирко томным взглядом и щелкнула языком пролетающую мимо муху.

— Я с ней в одну сумку не полезу, — сообщил бес.

— Прыгай ко мне в карман, — сказал Пшемек. — Ты это... — обратился он к Сирку. — Я думал, что ты с рождения такой.

Сирко поднял правое ухо.

— Не-а. Заколдованный я.

— Неужели шляхтич?!

— Казак я, — обиделся Сирко. — Это ты у нас лях. А я — казак! По доспехам не суди — я их с одного пана снял. Плохо обо мне отозвался.

Сирко продемонстрировал дырку от пули на панцире в районе сердца.

— А... Э... Думаешь, что убив колдуна, ты разрушишь заклятье?

— Не знаю. Но, как говорил мой воевода Джуга, по прозвищу Дам-лычку, попытка — не пытка, в лоб не ударят.

В небо с ревом и оставляя в воздухе дымный след, взмыл красный уже слегка прожаренный петух, но тут же приземлился возле друзей. Запахло обедом. Остатки корчмы с шумом обвалились.

— Ты его изгонять не собираешься? — кивнул на петуха Пшемек, за что заработал от птицы обвиняющий взгляд.

— Кабы знать как, — вздохнул Сирко. — Я только первую часть заклинания помню. Да ладно, будет продуктовая заначка на черный день. А что ты говорил по поводу исправления действительности? — поинтересовался он, засовывая в рот кончик оселедца.

— Сядь, — сказал Пшемек, указывая на лежащее бревно. — Разговор будет не быстрый, а очень даже медленный и неторопливый.

Товарищи сели. Петух принялся разгребать невдалеке землю, разбрасывая угольки.

— На первом курсе академии, — начал рассказывать Пшемек, — пан Моисей Гриппиус поведал нам об интересной теории мироустройства, что всё, оказывается, существует только тогда, когда его кто-нибудь наблюдает.

Сирко вынул изо рта оселедец и задумчиво на него посмотрел.

— И значит, если на это всё никто не смотрит, то оно и существовать перестает, — продолжил Пшемек. — Следовательно, жизнь вокруг меня является реальностью, потому что я ее наблюдаю. Люди, звери, деревья, камни, лягушки — они все существуют, потому что здесь есть я. Ведь я себя чувствую, значит, я настоящий, а остальные мною выдуманы.

Правое ухо Сирка поднялось и вновь опустилось.

— Я жил и вертелся в собственном окружении, — рассказывал Пшемек, вспоминая Марию, которая больно охоча была на любовные забавы. — А потом заметил, что многое идет не так, как я хочу. То, что выгнали из академии — черт с ним, я и сам этого желал, да и Мария уже порядком успела наскучить. Но то, что в мою жизнь начали вмешиваться неприятные мне личности в виде сборщика податей и мужа последней возлюбленной, сломавшего мне мизинец, это означало, что мою теорию надо откорректировать. Значит, вселенная вертится не только вокруг меня. Есть еще кто-то реальный, вносящий помехи в мое мироустройство. Эй, Сирко, проснись!