Фантасмагория. Щит

Сергей Григоров

ФАНТАСМАГОРИЯ. ЩИТ

Предупреждения

Имена действующих лиц выдуманные, но события реалистичны.

Имена исторических личностей, фамилии деятелей науки и искусства подлинные.

Описания явлений природы и человеческого общества истинные.

Не пинайте автора — он пишет как может, понятнее не умеет.

Пролог

... приснился Валентину Николаевичу удивительный сон.

Объемный.

Цветной.

Сопровождаемый ощущением, что это не наваждение, не плод воспаленной психики, а происходящее наяву.

Вначале замелькали перед глазами яркие сполохи. В затылок уперся тяжелый взгляд, пробирающий до покалывания в плечах. Валентин Николаевич попробовал повернуться, понять, кто смотрит на него, но тело не слушалось.

Затем раздался обволакивающий голос, шедший, казалось, отовсюду:

— Тяжелый случай. Такой маленький осколочек, девственно чистый — и попал сюда... Невероятно... Ну-ка, посмотрим, как вы там ныне живете, — прямо перед Валентином Николаевичем возник маленький голубоватый шарик. Примерно такой, припомнил он, в одном кинофильме показывали Землю из космоса. Бестелесная рука скользнула небесной тенью по изображению. — Надо же, как было никчемное захолустье, так и осталось...

Валентин Николаевич каким-то непостижимым образом понял, что его невидимый собеседник вобрал в себя всю информацию о том, что было и есть на Земле.

— Кто вы? — спросил он, тщетно пытаясь повернуться к собеседнику.

— Можешь звать меня... ну, скажем, Нижайшим.

— Где я?

— Где? — тебе все равно не понять. Пока не понять. Мне очень трудно с тобой говорить: у тебя разума не больше, чем у вируса. Твое человечество еще не выработало необходимых понятий. Считай, что мы случайно встретились в... ну, как бы это понятнее для тебя сказать... в нашем общем... сознании.

Не хватало еще, чтобы и во сне меня унижали, вознегодовал Валентин Николаевич.

— Что у нас может быть общего? Я вас впервые вижу! — Не совсем правильно сказано, спохватился он. Не попадает Нижайший в поле зрения. Поправился: — Прежде мы нигде и никогда не встречались.

— Ох-ох-ох, какой апломб! Почему вы, люди, всегда забываете свою же мудрость, что левая рука у вас не знает, что творит правая? Ладно, так и быть, просвещу тебя, коли уж начали разговор. Хоть и трудно будет тебе с непривычки смириться с этим, но поверь, что мы с тобой и со всеми прочими мыслящими представляем единое целое. Изначально пребываем воедино. Нам не надо встречаться в том смысле, который ты вкладываешь в это слово.

— Разве может быть иное понимание встречи?

— Под встречей ты понимаешь сближение в физическом пространстве и времени? Так нет ни пространства, ни времени. Это иллюзия. Неудачные конструкции, созданные человеческой психикой для упорядочивания восприятия окружающего мира. Ваши ученые, кстати, уже дошли до понимания, что это лишь инструмент. Производные от... как вы говорите, физической массы.

— А сама масса есть?

— Ваше понятие массы тел, вообще говоря, — глупая выдумка.

— А материя есть?

— Ваша материя — чересчур бойкое обобщение. Более правильно было бы отказаться от употребления этого понятия.

— А что есть?

— Есть то, для которого вы еще не подобрали слов. Считай, что действительно существует только Пребывание сознания. Одно на всех. И у тебя, и у меня, и у прочих, обладающих хотя бы зачатком разума.

— Что-то ты, — Валентин Николаевич сделал внутреннее усилие, повторяя обращение на "ты" собеседника к себе, — не попадался мне в моем... э... осознанном пребывании.

— Так и я тебя до сих пор не мог разглядеть. Мал ты больно — в самом деле как вирус. Не можешь постичь простые истины. Воспользуйся следующей аналогией, если уж не можешь отказаться от привычного взгляда на мир. Пространство в твоем представлении существует, а время — идет со скоростью, определяемой свойствами пространства. Так и Пребывание существует, а все то, что ты относишь к материальному, изменяется так, как Пребыванию заблагорассудится.

— Если б не было времени, то как бы мы разговаривали? Каким образом последовательность звуков образовывала бы слова?

— Не подменяй действительность красным словцом, описывающим ее. Что касается нас, то мы не разговариваем в том смысле, который ты вкладываешь в это слово, а обмениваемся ментальными посланиями. Но главное не в этом, а в том, что для нас течет иное время. Этот ваш... — Нижайший на мгновение задумался, подбирая, видимо, аргумент поубедительнее — ... Гурджиев и его ученики... Успенский, например, называли его психической длительностью. А то, что вы считаете физическим временем — иллюзия.

— Как же так...

— Да вот так! Неужели трудно дойти до сей истины? Требуется ведь самое элементарное рассуждение. Предложу тебе такое. Одни из самых точных часов, сконструированных вами, — атомные, основанные на подсчете количества делений атомов какого-нибудь радиоактивного изотопа. Но для каждого отдельного нестабильного атома продолжительность существования может быть любой — и доля секунды, и многие века. Этот факт, кстати, давно известен вашим ученым. Однако надлежащие выводы, как всегда, не сделаны.

— Значит, пространства нет, — съязвил Валентин Николаевич. — Гляжу я на небо да думку гадаю. Звезды вижу. Млечный путь, другие галактики. Ничего этого нет? Иллюзия?

— Некоторые материальные иллюзии бывают довольно устойчивыми, если систематически поддерживать их существование. Однако по большому счету все то, что вы называете метагалактикой, — ничтожнейшая былинка в невероятно большом многообразии ей подобных. Ты, между прочим, каким-то образом получил возможность убедиться в этом лично. Заглянуть дальше меня. Нет в мире справедливости.

— Образование размерами в миллиарды световых лет — а это многие триллионы триллионов километров — всего лишь былинка?

— Ты самостоятельно мог бы подметить также следующую закономерность: чуть выше поднялся — увидел много больше. Если принять за единицу отношение размеров вашей планеты к размерам частички ее поверхности, доступной твоему взору, то соотношение размеров вашей звездной системы и любой планеты много больше. А отношение размеров вашей галактики к размерам любой ее звездной системы — еще больше. Млечный Путь пренебрежимо мал по сравнению с местным галактическим скоплением. Метагалактику же вашу с определенного уровня вообще невозможно разглядеть. Ну, и так далее.

— Мало ли что можно подметить! Недостаточно только обратить внимание на какую-либо природную закономерность. Необходимо проверить ее экспериментально. Дать ей теоретическое обоснование.

— Зачем обосновывать то, что уже сделано так, как сделано? Конечно же, каждая целостность в Пребывании чем-то ограничена и, следовательно, упорядочена определенными закономерностями — как иначе-то ее выделять? Создать материальный мир — все равно что построить... как бы попонятнее тебе сказать... многоэтажный карточный домик. Чуть-чуть не выдержишь пропорции, и он рушится. Поэтому к заданным здесь материальным ограничениям необходимо подлаживаться. Принимать их во внимание. Но обосновывать?! С какой целью? Чтобы убедиться... в чем? В том, что они существуют? Это же глупо.

— Вначале, перед тем, как подлаживаться к какому-либо закону природы, необходимо понять его. Описать.

— Законы твоего материального мира не зависят от того, понимаешь ты их или нет. Живут не на листке бумаги, не в виде слов или... этих самых ваших... формул. Их действие проявляется постоянно — иначе какие это законы? Механические закономерности задают особенности движения того, что вы называете веществом. Этические законы определяют судьбу искорок сознания, чтобы каждая из них в итоге своего цикла возгораний и угасаний подтверждала их незыблемость. Эволюция планетарной биосферы демонстрирует следование... гм... твой разум не готов понять меня. У вас еще нет необходимой терминологии.

— Так ведь законы природы надо открыть! Наша наука...

— ... коя в целом есть не более чем порочная практика, существующая вследствие катастрофического недостатка ума.

— Почему?

Послышалось приглушенное кхекание. Валентин Николаевич догадался: его собеседник не удержался от смеха.

— Посуди сам. Представь себе вашего ученого, стоящего, как принято у вас говорить, на пороге великого открытия. Вот он обдумывает какой-то набор загадочных с научной точки зрения фактов. Придумывает для их объяснения теории. Проводит расчеты. Ставит эксперименты. Мусолит и так, и эдак известные ему факты и надуманные психические конструкции. Ночами не спит, потеряв аппетит и покой. И вдруг все это завершается озарением: вот она, искомая закономерность! Но что мешало раньше сделать верное умозаключение? Только одно: скудоумие. И вместо того, чтобы совершенствовать мышление, вы, люди, придумали неестественное занятие, назвав его наукой.

— Так ведь не получается сразу-то. Любое научное открытие требует большого труда.

— Ничего нет проще, чем разглядеть то, что у тебя перед глазами. Кто-то из ваших, человеческих мыслителей давным-давно сказал, что по капле воды можно изучать реки и озера, моря и океаны. От себя добавлю: а в конечном итоге — слиться с Пребыванием и понять устройство Мироздания.

Валентин Николаевич промолчал, не соглашаясь.

— Зря я с тобой говорил. Забрался ты высоко, но не готов видеть свое место в Пребывании. Учись. Развивайся.

После непродолжительной паузы Нижайший задумчиво проговорил:

— Какую же пользу извлечь из нашей встречи? Все-таки я потратил на разговор с тобой толику своей драгоценной психической энергии.

Сполохи перед глазами стали ярче — до боли, до застывающих и медленно гаснущих следов после исчезновения очередных из них. Валентин Николаевич попробовал пошевелиться, и вновь его постигла неудача.

— Не суетись, — небрежно бросил ему Нижайший. — Ты сейчас как эмбрион. Еще не дорос до самостоятельного передвижения. Вот задание тебе по плечу: сделай так, чтобы твоего человечества не было.

— Как это — не было?

— Да вот так. Не уничтожить оное очистительным огнем, не стереть затем все следы его существования. А чтоб вообще ничего от вас, людей, никогда не было, нет и не будет.

— Но разве возможно это сделать? Каким образом?

— Каким образом? Лишний вопрос. Когда приступишь к выполнению задания, придумаешь оптимальный способ.

— Но зачем?

— Ох, тоже лишний вопрос: рано или поздно поймешь, почему.

Почувствовав растерянность Валентина Николаевича, Нижайший продолжил:

— Ладно, поясню. От вас, людей, нет никакой пользы. Один вред, и дополнительное свидетельство этого в том, что я потратил на тебя свое драгоценное время. Забрался ты чересчур высоко, и своим присутствием в высших сферах вносишь сумбур. Порождаешь опасные шизофренические течения.

— Извините уж. Я не хотел.

— Дело не в тебе, а в том, что вам, человечеству, дали богатую ресурсами нишу, но вы сидите в ней, как... как собака на сене.

— Эти слова мне кое-что напоминают.

— Случайно совпадение. Поясню. Ты должен бы знать, что вначале в вашей метагалактике были звезды, состоящие только из водорода и гелия. Водород горел, увеличивая в них содержание гелия. Для образования более тяжелых атомов требуются условия, возникающие при взрывах сверхновых. Так вот, солнечную систему сформировали в области, где до этого были особо сильные взрывы сверхновых звезд первой генерации. Ваши планеты сконденсировали полную номенклатуру химических элементов, необходимых для возникновения углерод-кислородной жизни, наиболее эффективной с энтропийной точки зрения. По галактическим меркам случилось это довольно рано. Но эволюция жизни на Земле пошла чрезмерно затратным путем и попусту растранжирила временной ресурс. При реализации типового сценария эволюции жизни разумные существа вашей планеты должны были бы ухаживать по крайней мере за всей Галактикой. А в придачу еще за несколькими соседними.

— То есть к этому времени мы должны были освоить сверхсветовые перелеты и колонизировать тысячи, а то и миллионы звездных систем? Побывать в Туманности Андромеды, в Магеллановых Облаках?

— Ох-ох-ох, до чего ж ты сер, зловредный вирус. Во-первых, не обязательно "мы". В смысле "люди". А во-вторых, никто из нормальных носителей разума не ползает по пространству, ибо нет оного — я тебе уже сказал об этом.

— Но как так...

— Да вот так! Ты, микроб, не подвергай мои слова сомнению, а пытайся усвоить то, что я сказал.

— Но я не хочу уничтожать человечество!

— Придется.

— Не хочу! И... в конце концов, что тогда будет со мной?

— С тобой? Ничего страшного не произойдет, если не будешь воспринимать случившееся близко к сердцу. Со временем, возможно, научишься гулять по метагалактикам... Но заговорился я с тобой. Ладно, до встречи.

Вздрогнув всем телом, Валентин Николаевич проснулся.

Взлет

1. Как время ни тяни, судьба тебя настигнет.

— Нет, это нам не подходит, — Михаил Яковлевич, тряхнув брылами, небрежно сгреб листы в рыхлую стопку и решительно отодвинул.

— Почему?

— Не в нашем стиле. Нам нужны приключения. Охват нескольких научных областей — истории, географии... ну, скажем, химии. Особенно приветствуется все, что связано с компьютерами — нынче это самая модная тема. У вас же одна философия. Действия совершенно не проглядываются. Один треп, простите за грубость.

— Но вот рецензия журнала "Философия и жизнь", — выложил Валентин Николаевич свой козырь. — Они, наоборот, указывают, что много лишних действий, затмевающих главную мысль. Вот-вот, прочтите. Они, между прочим, посоветовали обратиться к вам. Мол, только ваш журнал...

— Михаил Яковлевич, — вмешался Федор Иванович, согнув свое сухое тело над начальствующим плечом, — я считаю, что один из этих рассказов вполне можно опубликовать в ближайшем окне. Ведь "Остров страха" не пошел. Как консультант, я...

— И все же — нет! — возвысился Михаил Яковлевич. — Я должен блюсти лицо журнала. Несомненно, это достойные произведения. Но в настоящее время в таком виде мы не можем их напечатать. Наш избалованный читатель ждет иной материал.

Неужели и отсюда придется уйти несолоно хлебавши, с тоской подумал Валентин Николаевич. Три месяца держали рукописи, кормили обещаниями. Как сильно пахнет мышами! И запашок кислой капусты чувствуется.

— Значит, без переработки никак нельзя? — спросил он, понимая полную бесперспективность дальнейшего разговора. Но просто уйти, подобно барану, пробормотав невнятное "извините", означало полностью потерять уважение к себе.

— Нельзя.

Грохот опрокинутого стула. Валентин Николаевич невольно оглянулся. Шумный источник негодования, сверкнув сединой, пронесся по коридору мимо открытой двери.

Донесшиеся слова вызвали нервную улыбку Михаила Яковлевича:

— Расселись тут, ретрограды чертовы! Идиоты! Обложили! Ух...

По зданию прокатилась ударная волна, порожденная со смаком захлопывающейся входной дверью.

— Кто это? — спросил Михаил Яковлевич, тревожно озираясь. Обвисшие щеки его тряслись, веки наплыли на глаза, гречка на лбу дополнилась бисеринками пота.