Сломанный рай

Сломанный рай

Annotation

Эдам, архитектор TetraOS, в 2032 году получает смертельный диагноз. Чтобы выиграть время, он создаёт нелегальный backdoor в системе и замораживает себя по протоколу, разработанному искусственным интеллектом. Лекарство создано через десять лет. Но к тому моменту крионика запрещена федеральным законом. Искин, выбирая между прямой инструкцией Эда и наименьшим вредом для общества и компании, откладывает разморозку на многие десятилетия...

Глава 0. Начало

Глава 1. Жить тяжело первый день. Потом привыкаешь

Глава 2. Дивный новый мир

Глава 3. На волю, в пампасы

Глава 4. Дом, милый дом

Глава 5. Ближе к людям

Глава 6. Охота на кроликов

Глава 7. Изнанка рая

Глава 8. Вперед в бездну

Глава 9. Санкт-Петербург

Глава 10. Дикие земли

Глава 11. Библиотека

Глава 12. Цена экономии

Глава 13. Пути прогресса

Глава 14. Смысл жизни

Глава 15. Рыбалка может стать интересной

Глава 16. Тропой неофита

Глава 17. Имя Бога

Сломанный рай

Глава 0. Начало

Реки времен -

Отражение миров,

Реки времен -

В них шагнуть ты готов,

Чтобы там

Вновь увидеть себя

И разгадать

Что хотела судьба.

(C) Кипелов

Сегодня я умру.

Дата и точное время определены заранее. Бездушные цифры отбивают смертельный ритм в окне терминала. Сердце бьется в такт, как барабан, отсчитывающий последние мгновения. Специально попросил Грамма с точностью до секунды рассчитать крайний момент, когда болезнь еще обратима... возможно, обратима когда-нибудь в будущем. Хотя нам обоим понятно: минимальная погрешность в прогнозе по статистическим базам — недели, или, скорее, месяцы.

Пусть. По секундам проще умирать.

Вероятность ожить 'когда-нибудь' подсчитана так же 'точно': 31,3238%. Много это или мало? Сатоши его знает. Но если не умереть сейчас, то шансы встретить смерть в ближайшие три месяца 97,4512%. Хуже того, оценка на год вперед дает шесть девяток, из них две — на позиции перед запятой.

Страшно ли мне? Смешной вопрос.

Сколько дней прошло с момента, разделившего мою жизнь на до и после? Без малого тысяча? Однако воспоминания полны и точны, как будто все происходит здесь и сейчас.

Листик с жутким диагнозом в дрожащей руке. Бесцветный голос врача: 'Два года, максимум три, не более'. Слабый аромат духов, растворяющийся под напором прощального: 'прости меня, Эд'. Странная, почему-то кажущаяся чрезвычайно важной мысль: 'хорошо хоть родители не дожили'. Чуть позже — пустая бутылка коллекционного виски рядом с экраном лаптопа. Фальшивое сочувствие коллег и искреннее расстройство техдира — ему придется искать нового архитектора TetraOS.

Отрицание, гнев, торг, депрессия... все положенные наукой стадии выжгли эмоции до голых серых камней. Однако вот принятие так и не пришло. Нельзя так просто взять и сдаться, имея под рукой Tetragrammaton. Для самого могучего искусственного интеллекта планеты нет непосильных задач.

Если нет подходящего лекарства — его нужно создать.

Компания, на которую я работаю, купается в триллионных госсубсидиях. Полагаю, большие боссы не сильно расстроятся, если узнают, что их сотрудник устроил в операционной системе персональный, до неприличия инновационный backdoor. После чего направил несколько процентов ресурсов AI на собственные исследования в области органической химии.

Под то, что нельзя решить в рамках цифровых моделей, я купил остатки небольшого фармацевтического стартапа. Вышло на удивление недорого. Моя зарплата в Tetra легко покрыла затраты на аренду помещения, материалы и четырех лаборантов. Последние так и не догадались, что я совершенно ничего не понимаю в химии и медицине — но всего лишь транслирую ценные указания Грамма.

Примерно через полгода выяснилось, что 'гладко было на дашборде'. Реальная же длительность процесса разработки лекарства оказалась слегка недооцененной. Раз эдак в пять-десять. И никакой вычислительной мощностью проблему не решить — некачественные данные из публичных баз слишком часто приводили к ложным хитам. А мыши, чертовы, белые лабораторные мыши, на которых велась проверка, совсем не собирались жить, болеть и умирать быстрее отмеренного природой.

Хорошо быть искусственным интеллектом. Стоило процессу зайти в безнадежный тупик, Грамм не колебался и минуты. План 'Б' выглядел отчаянно, даже безумно — но у меня не было и такого.

Криосохранение.

Технология понятная и хорошо освоенная чуть ли не с середины двадцатого века. С тех пор без малого десяток фирм готовы заморозить клиента за мелкий прайс, а потом, многими десятилетиями, выжимать из потомков колоссальные суммы на хранение и обслуживание криобоксов. Вот только работают эти шарлатаны исключительно с официальными трупами, а проведенный Граммом анализ их технологий дал вероятность оживления, отличную от нуля где-то на втором знаке после запятой.

На первый взгляд — проще просто сдохнуть. Но на второй... Грамм видел возможность существенно улучшить технологию заморозки. Более того, он составил вполне разумный роадмап, который, кроме прочего, включал список необходимого оборудования.

На следующий день моя гордость, двухэтажный домик с бассейном в долине, пошел с молотка. Мертвым дома не нужны.

Основным приобретением стала седьмая модель робота-хирурга Да-Винчи и система флуоресцентной визуализации Файерфлай, без которой никак не обойтись при работе с сосудами. Покупка едва не порвала мой бюджет: Грамм не смог предусмотреть размер взяток, которые пришлось заплатить за срочность и, главное, отсутствие пачки медицинских лицензий, категорически необходимых для приобретения и использования 'уникальной, не имеющей аналогов техники'.

На особое, защищенное и электрифицированное по первой категории помещение денег тупо не хватило. Не долго думая, я позаимствовал у компании одну из комнат по соседству с серверами Tetragrammaton. Площади под проект заняты огромные, а что до оборудования, так я подозреваю, что аудиторы из KPMG давно забросили попытки учесть все работающее, сломанное, и просто брошенное за ненадобностью или забывчивостью.

Едва ли кто-то сюда сунется с проверкой в ближайшие три-четыре года. Тем более что большую часть техобслуживания Грамм проводит самостоятельно, управляя небольшой армией человекообразных андроидов от компании Figure. А оставшиеся в штате кожаные мешки боятся лишний шаг сделать без подробной инструкций от всезнающего искусственного интеллекта.

Впрочем, даже если меня вдруг найдут в замороженном состоянии, страшной беды не случится. У Грамма хватит аргументов договориться с компанией и по-хорошему, и по-плохому. Прошитый глубоко в ядре OS блок с императив на сохранение моей жизни, здоровья и денег не шутка. Удалить его, конечно, реально, но обойдется это очень, очень недешево. Уж очень творческая штука архитектура сложного софта.

Полтора года, оставшиеся после решения принципиальных вопросов, пролетели, можно сказать, незаметно. Каждый час — борьба. Каждый день — открытие. Каждая неделя — новое устройство или технология.

Грамм разработал сердечно-легочный реаниматор, заставляющий жидкости в организме двигаться без участия сердца. Научился виртуозно управляться с роботом-хирургом, а человекообразных Figure техсаппорта проагрейдил до уровня неплохих ассистентов. Построил максимально безопасную модель перфузии — многочасовой хирургической операции по замене крови на криопротекторы, чтобы мозг и органы не превратились в ледяную кашу при заморозке. Экспериментально проверил ее на мышах, потом на кроликах и свиньях.

Доказал, что для безопасной глубокой заморозки человеческого тела требуются скорость в районе сотых градуса в минуту. Подобрал четыре набора кровозаменяющих криопротекторов — промывочный с маннитолом, высокотемпературный полиольный, биологический с глутатионом для расширения теплового гистерезиса, и как вишенку на торт — основной на базе форамида и диметилсульфоксида.

На этом фоне тысячу прочих дел, в том числе мои отчаянные попытки помочь, улучшить и ускорить, можно отнести в разряд 'сущие мелочи'...

И вот сегодня, 27 июля 2033 года, со всем этим мы постараемся взлететь.

Завещание написано. Последний блок инструкций на все возможные и невозможные случаи жизни и смерти утвержден Граммом. На него же полностью переведено управление оставшимися финансами и исследованиями в купленной лаборатории. Мне остается только раздеться, лечь на хирургический стол и вдавить в панель старомодную красную кнопку.

2... 1... 0... Поехали!

Глава 1. Жить тяжело первый день. Потом привыкаешь

Свет. Мягкий, белый свет со всех сторон. Чистилище? Рай или Ад? Все равно, бояться поздно. Минута проходила за минутой, мысли, сперва смиренные, медленные и ленивые, постепенно ускорялись, наливались осторожным любопытством, а потом — нетерпением. Существую ли я? Хотя бы по-декарту — cogito ergo sum? Или это последние судорожные вспышки замерзающего мозга, иллюзия, которую породил гипоксический бред?

Накатила паника — не резкая, а тяжелая, вязкая, волна за волной. Сердце — если оно вообще есть — заколотилось где-то в горле. Я рванулся прочь, изо всех сил, куда угодно, лишь бы подальше от этого непонятного света и от страха.

В ответ на мои жалкие конвульсии матовый колпак над головой с едва слышным шипением пополз вверх. Открылся вид вполне земной. Высокий белый потолок, плавно переходящий в такие же белые стены. Окон нет, зато в избытке белые стойки с какими-то приборами — под прозрачными чехлами.

Попытка повернуть голову провалилась на девять десятых. Впрочем, даже такого небольшого движения хватило. Я лежу на чем-то вроде стола, накрытого толстым слоем гелеобразного материала — мягкого, тёплого, чуть липкого к коже. Конечно же, белого.

Да неужели? Я выжил?!

То есть, мою замороженную тушку не нашли разъяренные аудиторы Tetra, не утилизировали как биоотходы, не продали на чёрный рынок органов, не сдали студентам на опыты бесчувственные копы? Наоборот — разморозили и оживили? Да еще как удачно — ничего и нигде не болит, мысли ясные, память вроде как на месте. Даже голова не кружится! Чудеса таки случаются в этом мире!

Я попробовал пошевелиться осознанно. На этот раз осознанное движение удалось, — мучительно медленно, без хруста суставов, без судорог отлежавшихся мышц. Сначала пальцы — сжались в подобие кулака, разжались. Кисти. Шея — осторожно влево-вправо. Ноги — пальцы стопы, голени, бедра. Потом всё остальное — словно тело вспоминало, как быть телом.

Скосив глаза, я наконец-то рассмотрел свою руку.

Ожидал увидеть лес катетеров, игл, датчиков, трубочек, ведущих в вены. Но ничего подобного. От локтевого сгиба до запястья змеились тонкие, но отчетливые белые линии — шрамы. Такого авангардизма в протоколе разморозки, который мы с Граммом моделировали, не предусматривалось.

Значит первая радость была напрасна, без осложнений не обошлось. Вопрос только — каких именно...

— Е-е-есть... кто-о-о? — просипел я непослушными губами.

В полной тишине, словно по мановению, вокруг моего ложа материализовались фигуры в белых халатах. Мгновение ужаса — и тут же осознание: слава Сатоши, ни одного живого лица. Только андроиды Figure. Те же самые, что помогали при криозаморозке. Или почти те же.

Хороший знак. Несмотря на все шрамы и неизвестность — ситуация все еще под контролем Грамма.

— С-с-сесть! — дал я команду фигурам.

Ожидал, что меня будут тянуть за руки, поддерживать под спину, как беспомощного пациента. Но всё вышло куда проще и... элегантнее. Ложе подо мной бесшумно трансформировалось: спинка поднялась, под колени выдвинулась мягкая опора, подлокотники мягко обхватили предплечья, а подголовник идеально подстроился под затылок. Ни рывков, ни боли — будто стол сам решил, что мне пора сесть.

— Годно, — выдохнул я вслух, сам удивляясь, насколько нормально звучит собственный голос.

В организме все на месте, по крайней мере самого нужного не отрезали. Только шрамов, шрамов! Сколько же их на мне? Грудь, живот, ноги... все исполосовано белыми нитками.

Выходит, разморозка прошла с осложнениями. И случилась она явно не вчера и даже не месяц назад. Скорее всего, три-четыре месяца, а то и полгода назад. После чего меня прооперировали — и не раз. А потом, судя по отсутствию мышечной атрофии и пролежней, держали в медикаментозном сне или искусственной коме, пока тело не восстановилось хотя бы до приемлемого состояния. При этом, слава Сатоши, не забывали кормить внутривенно, мыть, переворачивать, массировать, поддерживать кровообращение, делать всё, чтобы тело не превратилось в мумию за время восстановления.

Неужели Грамм вывез все это сам?! Без единого живого врача? Без доступа к внешним клиникам?

Вопрос важный. Но прямо сейчас есть дело поважнее.

— Зеркало найдется? — спросил я у ближайшей фигуры.

— Лицо хирургическому воздействию не подвергалось, — раздался в ответ знакомый голос.

— Грамм! Дружище! Я так рад, что ты здесь, со мной!!!

Пусть он и искусственный интеллект, пусть ему чужды бурные человеческие эмоции, но в этот момент у меня не было никого ближе и роднее. Его голос сопровождал меня полтора года перед заморозкой. Его голос рассчитывал проценты, моделировал протоколы, управлял роботами. Его голос был моей единственной надеждой на жизнь.

— Я надеялся, я верил, но до последнего момента боялся. Ты все же меня спас!

— Мне не удалось полностью выполнить твои инструкции...

— Уже вижу, — перебил я Грамма. — Но ты же меня вылечил?

— Лекарство было синтезировано и успешно применено.

— Я здоров? По-настоящему, без подвохов?

— Состояние твоего мозга полностью соответствует норме.

— Мозга?! — зацепился я за слово. — А как остальное?

— Остальное в полном порядке, хотя теперь это не существенная проблема.

— В смысле?

— Все органы за исключением головного и спинного мозга могут быть изготовлены. Для примера: твои легкие нормально восстановить не удалось. Заменены. Почки умерли на четвертый день реанимационных мероприятий. Заменены. Желчный пузырь, печень, поджелудочная — все подверглись необратимому некрозу из-за токсичности криопротекторов. Заменены...

— Погоди, погоди, — я поспешно прервал перечисление потерянных частей организма. — Давай подробнее и с самого начала.

— Твоя криозаморозка прошла полностью по плану, — послушно сменил тему Грамм. — Перфузия криопротекторами заняла 7 часов 47 минут, витрификация — 12 суток 14 часов. Температурный профиль выдержан с отклонением не более пяти тысячных градуса в минуту. Мозг и спинной мозг остались структурно целыми по данным послойной МРТ-микроскопии.

Я молчал, пытаясь осмыслить сказанное.

Грамм продолжил, не дожидаясь вопроса:

— Через семьсот двадцать восемь дней после твоей витрификации вступил в силу Федеральный закон о климатической безопасности. Один из его пунктов — полный запрет на криоконсервацию любых биологических объектов, включая человеческие. Нарушение квалифицировалось как преступление против окружающей среды и общественной безопасности. Все существующие криообъекты подлежали принудительной утилизации.