Голос в камне. Глава 3 (начало)

Глава 3

Из гаража они вышли, когда начало смеркаться. Дождь прекратился, но небо оставалось затянутым низкими облаками, и сумерки наступили раньше обычного — серый свет стал гуще, словно в воде развели тушь

Обратный путь к жилью проходил мимо водокачки. Та стояла почти у самого забора Института. Это было капитальное кирпичное здание довоенной постройки с узкими окнами-бойницами и ржавой сто лет не крашенной крышей. Вокруг — ни души. Только ветер свистел в разбитых окнах да скрипела ржавая дверь на одной петле.

Горелов и Кузнецов начали обходить здание и у самой его стены нашли еще один провал. Прямо у фундамента. Трещина шириной около метра, уходящая в темноту. Горелов присел на корточки и посветил фонариком вниз. Луч выхватил влажные стены, корни деревьев, блестящие от сырости, и что-то еще. Что-то серое, блестящее, похожее на застывший воск. Оно покрывало камни на дне трещины тонкой пленкой и при приближении света начинало слабо пульсировать.

— Видите? — тихо сказал Кузнецов. — Оно везде. Под всем городом. как будто мы живем на тонкой скорлупе, товарищ майор, и эта скорлупа трещит по швам.

Горелов молчал, в задумчивости глядя в глубину трещины. Кузнецов сглотнул, спросил:

— А вы не боитесь, товарищ майор?

Горелов выключил фонарик и выпрямился. Взглянул на серое небо, на башню водокачки, на чернеющий вдали забор Института.

— Боюсь, лейтенант, — сказал он. — Но не того, о чем вы подумали. Я боюсь, что когда мы спустимся туда, — он указал на землю под ногами, — мы найдем там не монстра, а зеркало. А в зеркале — самих себя. Только настоящих. И это будет куда страшнее.

Пошел дождь. Мелкий, холодный, осенний. Горелов поднял воротник куртки и, не оборачиваясь, зашагал обратно к жилым домам. Кузнецов постоял еще с минуту, глядя в черную трещину у своих ног. Ему показалось, что оттуда, из глубины, на него тоже кто-то смотрит — без злобы, без угрозы, но с бездонным, нечеловеческим терпением. Затем развернулся и поспешил догнать Горелова.

Горелов шагал молча, засунув руки в карманы пальто. Кузнецов шел рядом, тоже молча, переваривая услышанное. У поворота к центральной площади лейтенант остановился.

— Товарищ майор, — сказал он негромко. — Я, конечно, человек маленький. Всего лишь лейтенант. Но я должен спросить.

— Спрашивайте.

— Вы ему верите? Ну, Косте?

— А вы?

Кузнецов вздохнул.

— Я хочу не верить. Хочу думать, что это все — бред сумасшедшего. Что людей похищает маньяк. Что слепки эти — подделка. Что провалы в земле — обычный карст. Но я видел и слышал слишком много, чтобы не верить. — Он посмотрел на свои руки. — Я видел, как Костин шрам пульсирует. Я видел лица пропавших — их фотографии, их родственников. И я знаю, что они не уехали, не сбежали, не умерли своей смертью. Они просто исчезли. Как будто растворились. И я не знаю, что с этим делать. Я полицейский, я привык к фактам. А тут факты есть, а объяснений нет. И это самое страшное.

— Объяснения есть, — сказал Горелов. — Просто они не укладываются в привычную картину мира. Но это не значит, что их нет.

Они подошли к гостинице. В окне буфета горел желтый свет. Валентина Степановна, судя по силуэту, раскладывала на столе карты — то ли пасьянс, то ли гадание. При виде Горелова она оторвалась от своего занятия и махнула рукой: заходите.

— Я в библиотеку, — сказал Горелов Кузнецову. — А вы, Саша, будьте добры, подготовьте к завтрашнему дню список всех, кто работал в Институте до закрытия. Тех, кто еще жив и живет в городе. Или жил до недавнего времени.

— Есть, — Кузнецов козырнул. — Только... товарищ майор...

— Что?

— Вы это... поосторожнее с Валентиной Степановной. Она женщина хорошая, но себе на уме. Говорит не все, что знает. А знает она много.

— Учту, — Горелов кивнул и толкнул дверь гостиницы.

Библиотека помещалась в том же здании администрации, только вход был не с площади, а с торца — отдельное крыльцо, заваленное палой листвой. Внутри пахло книжной пылью, временем и все тем же вездесущим запахом хлорки. Видимо, Валентина Степановна, будучи главным и единственным хранителем здешнего культурного наследия, дезинфицировала все, до чего могла дотянуться.

Сама она уже ждала в читальном зале — включила настольную лампу под зеленым абажуром, расставила на столе несколько картонных папок с тесемками. Зал был небольшой, на полках — советская классика, подшивки журналов, справочники. В углу пылился компьютерный монитор — кажется, не работавший со времен предыдущего президента.

— Вот, — Валентина Степановна похлопала по одной из папок. — Что смогла найти. Особо не рассчитывайте. Когда Институт закрывали, архив вывезли в Москву. Здесь осталось только то, что по недосмотру попало в городские документы.

— Спасибо, — Горелов сел за стол. — А вы сами, Валентина Степановна, в Институте работали?

— Я? — она хмыкнула. — Нет, Бог миловал. Я в горсовете работала, секретарем. Печатала протоколы, приказы, распоряжения. Институтские к нам заходили иногда — бумаги заверить, печать поставить. Важные все такие, часто в белых халатах, с секретными папками в опечатанных портфелях.

— Может, кого-то помните? По фамилиям?

Валентина Степановна наморщила лоб:

— Дайте подумать... Директора помню. Фамилия у него была смешная — Пузырь. Или Козырь? Нет, Пузырь. Анатолий Семенович. Толстый такой, вальяжный. Исчез сразу после закрытия — говорили, в Москву перевели с повышением. Еще был главный инженер. Фамилия... Горлов? Городников? Что-то на "Г".

— Горелов? — спросил Артем, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Точно! — она кивнула. — Горелов. Михаил... отчество не помню. Высокий такой, худой, всегда с чертежами под мышкой. Серьезный. Про него ходили слухи.

— Какие слухи?

Валентина Степановна опустилась на стул напротив, подперла щеку рукой:

— Говорили, что он был не просто инженер. Что он был ученый. Биолог. Что это он придумал все эти опыты, из-за которых Институт закрыли. И что, когда пришла комиссия из Москвы, он отказался уходить. Хотел остаться и все исправить. — Она помолчала. — А потом, после закрытия, пошли слухи, что он умер. Спустился в штольню и не вышел. Но тела не нашли.

— Откуда вы это знаете?

— Город маленький, — она развела руками. — Тут все всё знают. Просто не говорят.

Горелов открыл папку. Там лежали подшивки газеты "Красноозерский рабочий" — пожелтевшие, ломкие, с характерным запахом типографской краски. Он начал перелистывать. Заметки о трудовых успехах, передовицы о международном положении, сводки о надоях молока. И вдруг — небольшая заметка на третьей полосе за 1978 год:

"В Институте Прикладной Биоорганики прошла научно-практическая конференция. Ведущий инженер М. А. Горелов выступил с докладом о перспективах создания самовосстанавливающихся полимерных материалов. Проект признан перспективным. Коллективу объявлена благодарность".

Ниже — фотография. Нечеткая, газетная. Мужчина стоит у доски с формулами. Лицо размыто, но Горелов узнал бы этот силуэт из тысячи. Дед. Молодой, полный энергии, устремленный в будущее. Он долистал подшивки до конца. Больше ничего интересного, так — короткие упоминания об институте без каких-либо подробностей.

— Что ж, — сказал Артем тихо, закрывая папку. — Значит, все началось еще в семьдесят восьмом.

— Все началось гораздо раньше, — подала голос Валентина Степановна. — Когда выбрали это место для города. Вы ведь знаете, почему Красноозерск построили именно здесь?

— Из-за карстовых пещер?

— Из-за них, — она кивнула. — В пещерах горячие подземные озера. Вода в них не простая, а с повышенным содержанием сероводорода и еще какой-то химии. В ней, говорят, особые бактерии жили, которых больше нигде на Земле не было. Вот с них-то все и началось. Сперва бактерии изучали. Потом — вирусы. А потом — то, о чем лучше не знать.

Горелов отложил папку и посмотрел на Валентину Степановну в упор.

— А вы сами-то верите в то, что под городом что-то живет? — спросил он.

Она ответила не сразу. Подошла к окну, поправила штору, выглянула в темную пустоту за стеклом.

— Я вам так скажу, товарищ следователь. Я живу здесь шестьдесят лет. Я помню этот город шумным, живым, полным молодых семей и амбициозных ученых. Я помню, как по вечерам в парке играл оркестр, а на танцплощадке знакомились студенты. Я помню, как все кончилось. Это не произошло в один день. Город умирал медленно, как больной раком. Сперва уехали молодые. Потом закрыли школы. Потом перестали ходить поезда. И с каждым годом, с каждым месяцем здесь становилось все больше пустоты. И тишины. И страха. — Она повернулась от окна. — Я не знаю, что именно живет под нами. Но я знаю, что оно появилось не само по себе. Мы его создали. Мы. Люди. И теперь оно — часть этого города, как вода, как земля, как воздух. А мы — часть его.

— Что вы имеете в виду?

Валентина Степановна подошла к столу и положила перед Гореловым еще одну папку — тоньше прежней.

— Вот. Это протоколы заседаний горсовета за последние десять лет. Я их не просто так храню. Посмотрите раздел "Разное". Там резолюции, жалобы, обращения граждан. Обратите внимание на самое нижнее.

Горелов открыл папку. Среди пыльных бумаг лежал листок — рукописный, неровным почерком. Он датировался 2014 годом.

"В горсовет гр. Красноозерска-44 от жителей дома No 12 по ул. Институтской. Просим принять меры в связи с ночными происшествиями: в подвалах домов слышен посторонний шум, напоминающий перемещение жидкости. Из щелей в фундаменте наблюдается выделение сероватой субстанции неизвестного происхождения. Субстанция исчезает при попадании прямого солнечного света. Неоднократно фиксировались случаи, когда указанная субстанция принимала формы, напоминающие очертания людей..."

Дальше шли подписи — семь фамилий. Среди них Горелов узнал две: Архипова и Бойко. Те самые, что исчезли первыми.

— Почему вы не показали это Кузнецову? — спросил он, поднимая глаза.

— Показывала, — Валентина Степановна вздохнула. — Он приобщил к делу копию. А потом позвонил из области какой-то чин и сказал не мутить воду. Сказал, что это карст, подземные воды, природные явления. И велел спустить на тормозах. Саша парень хороший, но пугливый. Приказ есть приказ.

— А вы не боитесь? — напрямую спросил Горелов. — Вот так со мной говорить, показывать документы?

Валентина Степановна долго молчала. Затем сняла очки, протерла их кончиком платка и сказала спокойно:

— Мне шестьдесят два года. Я пережила мужа, двоих сыновей и почти всех подруг. Чего мне бояться? Я боюсь только одного — что умру, не узнав правды. А вы, товарищ Горелов, — она впервые назвала его по фамилии, — вы эту правду раскопаете. Я почему-то в вас верю. Может, потому что вы на него похожи. Она не уточнила, на кого именно. Но Горелов понял.