Голос в камне. Глава 4 (начало)

Глава 4

Утро четвёртого дня командировки началось с настойчивого стука в дверь номера. Горелов открыл сразу — он уже не спал, умылся и собирался со свежей головой просмотреть собранные материалы. Стук был частый, нервный, сбивчивый. Так стучат, когда случилось что-то плохое. На пороге стоял Кузнецов. Лицо у него было бледное, даже серое, глаза красные, словно он не спал всю ночь.

— Девятый, — сказал он с порога. Голос его сел до шёпота.

— Что — девятый?

— Пропавший. Девятый. Сегодня ночью.

Горелов отступил вглубь номера, пропуская лейтенанта.

— Заходите. Докладывайте.

Кузнецов вошёл, но садиться не стал. Он прошёлся из угла в угол, потирая ладони — всё та же нервная привычка, — и заговорил быстро, захлёбываясь словами:

— Ветлугин. Фёдор Макарович. Семьдесят четыре года. Бывший сотрудник Института. Работал там старшим лаборантом до самого закрытия. Жил один в частном доме на Окраинной улице — это почти у самого леса. Сосед сегодня утром зашёл проведать. Дверь оказалась открыта, в доме никого, а на кухне — дыра в полу. Как у всех. И запах. Озон.

— Бывший сотрудник Института, — повторил Горелов задумчиво. — Вы говорили, что почти все они уже умерли или уехали.

— Я так думал, — Кузнецов нервно потёр ладони. — Ветлугин в городе на виду не появлялся. Жил отшельником. Я его даже не опрашивал по прошлым эпизодам. Упустил. А тут начал искать по вашему поручению и наткнулся. — В голосе лейтенанта звучала горечь. — Если бы я его раньше допросил...

— Не казнитесь, лейтенант, — оборвал его Горелов. — Если Объект решил его забрать, он бы забрал его в любом случае. Вы бы только знали чуть больше. А может, и не знали бы — такие люди, как ваш Ветлугин, надо полагать, не болтливы и не любят говорить о прошлом. Едем на место.

Окраинная улица оправдывала своё название — она действительно находилась на самом краю города, с противоположной стороны въезда в него. Там, где последние дома врастали в лес, а лес, в свою очередь, подступал чёрной стеной, мокрой и неприветливой. Дома здесь были деревянными, постройки пятидесятых-шестидесятых годов, с облупившейся коричневой краской стен и просевшими крышами. Из восьми домов обитаемы были три. В одном из них до вчерашнего дня жил Фёдор Макарович Ветлугин. Дом номер шесть стоял в глубине участка, за забором из ржавой сетки-рабицы. Калитка была распахнута. На крыльце курил пожилой мужчина в телогрейке — видимо, тот самый сосед, который поднял тревогу. При виде людей в форме он затушил сигарету о перила и шагнул навстречу.

— Здравия желаю. Вы из милиции? Виноват, из полиции? Я Завьялов. Степан Петрович. Это я позвонил.

— Рассказывайте, — Горелов пожал ему руку. — Что видели, что слышали.

Завьялов говорил коротко, по-военному.

— Мы с Фёдором Макарычем по средам и субботам играли в шахматы. Сегодня суббота, я пришёл, как обычно, в девять утра. Дверь открыта. Я окликнул — тишина. Прошёл в дом. На кухне — дыра в полу. Края оплавленные. И запах. Такой... Как после грозы. Я не стал спускаться или что-то трогать. Вышел и сразу набрал участкового.

— Вы давно знали Ветлугина?

— Да всю жизнь. Вместе на Институт работали. Я — водителем, он — лаборантом. Когда Институт закрыли, оба остались без работы. Я устроился в котельную, он — нет. Жил на пенсию, огород, рыбалка. Тихий был человек. Только в последнее время странный стал.

— В чём странность?

Завьялов замялся.

— Вы курите? — Горелов покачал головой, и Степан Петрович спрятал пачку обратно в карман. — Ну, я тоже бросаю. Так вот. Месяца два назад Фёдор мне сказал: "Степан, мне сны снятся. Каждую ночь один и тот же сон. Будто я опять молодой, опять в Институте работаю. И начальник мой, Михаил Александрович Горелов, зовёт меня вниз. Говорит: "Спускайся, Федя, тут такое, что тебе и не снилось". Я ему говорю: "Брось, это всё нервы". А он: "Нет, Степан, это не нервы. Это он зовёт. По-настоящему. Я его голос слышу в голове".

Кузнецов и Горелов переглянулись.

— Ещё что-нибудь говорил?

— Говорил, что должен вернуться. Туда в большой подземный зал. Что настоящая работа не закончена. Что инженер Горелов ждёт его. Я думал — у старика крыша поехала. А теперь вот... — Завьялов кивнул на дверь. — Теперь я думаю: может, все так и есть...

В доме Ветлугина царил такой же порядок, что и в квартире Архиповой — аккуратный, почти музейный. Старая мебель была накрыта чистыми салфетками, на подоконниках стояли горшки с геранью, на стене висела фотография в рамке — коллектив Института. Судя по дате в углу — 1982 год. Горелов задержался у снимка, всматриваясь в лица. Третий ряд, крайний справа — высокий худой мужчина с усталым лицом, в белом халате поверх костюма. Дед.

— Сюда, товарищ майор, — позвал Кузнецов из кухни.

Дыра была больше, чем у Архиповой. Метра полтора в диаметре, с неровными тоже оплавленными краями, уходящая в непроглядную черноту. Горелов посветил фонариком. Луч прорезал темноту метров на пять-шесть и упёрся во что-то глянцевое, взблескивающее в свете фонаря. Это был не бетонный пол и, конечно, не земля, а гладкая серебристо-серая поверхность. Она колыхалась. Едва заметно, словно медленно дышала.

— Оно прямо под домом, — тихо сказал Кузнецов. — Выходит на поверхность?

— Вряд ли, — Горелов выключил фонарик. — Похоже, на этот раз провал переходит в карстовый тоннель, уходящий куда-то глубоко вниз. А выход на поверхность? Зачем это Объекту? Да и неуютно ему здесь, в нашем мире.

Он помолчал с минуту. Потом сказал:

Саша, я принял решение. Сегодня спускаюсь вниз.

Кузнецов и так бледный, побледнел ещё больше — хотя, казалось бы, дальше некуда.

— Вы? Один?

— Нет. Со мной пойдёт Костя. Он уже бывал в штольнях, знает дорогу и, — Горелов запнулся, подбирая слово, — он связан с Объектом. Через него я смогу вступить в контакт безопаснее.

— Но это же... это самоубийство! Вы не знаете, на что способна эта тварь! К тому же, согласится ли Обрезов лезть туда с вами?

— Я знаю достаточно, — Горелов говорил спокойно, хоть внутри всё дрожало. Не от страха, а от предчувствия того, что ему предстояло увидеть и сделать. — Оно не убивает. Оно хочет говорить. И если я смогу с ним объясниться, возможно, мы вернём этих людей. Всех девятерых. А Обрезова, надеюсь, уговорю.

А если не сможете? В смысле, объясниться с тем, что обитает там — внизу?

— Тогда вы, лейтенант, соберёте все мои записи и отвезёте их в Москву. Лично. Не в областное управление, а прямо в Следственный комитет. И передадите моему начальнику. Там всё — факты, документы, показания. Этого хватит, чтобы... — Он запнулся, закончил. — В общем, отвезете.

Кузнецов молчал, покусывая губы. Потом вдруг выпалил:

— Я с вами пойду.

— Нет.

— Товарищ майор, я...

— Я сказал — нет, — голос Горелова стал жёстким. — Вы останетесь наверху. Во-первых, кто-то должен координировать и, в случае чего, поднимать тревогу. Опять же, помните — материалы дела. Во-вторых, насколько я знаю, у вас жена и ребёнок. В-третьих, — он позволил себе скупую улыбку, — я приказываю, как старший по должности и по званию.

Кузнецов вытянулся по стойке смирно. На скулах его заходили желваки.

— Есть, товарищ майор. Разрешите хотя бы подготовить снаряжение? У меня в отделении есть пара фонарей, альпинистская верёвка и аптечка.

— Разрешаю. Сбор через два часа у гаражей Подрезова. — Горелов бросил последний взгляд на дыру в полу, на колышущуюся в её глубине серую массу, добавил. — И вот ещё что, Саша. Если я не выйду через сутки — не надо вызывать МЧС, спасателей. Езжайте с документами в Москву. Договорились? — Договорились, — глухо сказал Кузнецов. И вдруг, в нарушение субординации,схватил и крепко пожал Горелову руку, воскликнул горячо. — Возвращайтесь. Обязательно.