Город

"Город! Лик его излучает ужас!

Его стены! К ним и бог не подступится!"

"Энлиль! Повсюду..."

— Подойди сюда и отпусти его, слышишь? Отпусти здесь и немедленно! — Орлан потоптался в нерешительности, разрываемый внутренними противоречиями, но в конце концов, пыхтя под тяжестью своей увесистой ноши, осторожно засеменил навстречу адресанту приказа. Тот поощрил его кивком, любовно поглаживая увенчанную тешащими глаз инкрустациями рукоять короткого, надежно упрятанного в мягкие кожаные ножны кинжала.

— Вот так, мальчик. Ближе. Еще ближе. Делай все так, как я говорю, и тогда никто не пострадает. Во всяком случае, не по этой причине.

Покрасневший от натуги Орлан, вознося молитву всем известным ему богам, божкам и злокозненной даме Фортуне, сделал еще один размашистый шаг. Теперь он находился совсем рядом с неприятной личностью, настолько, что мог ощущать едва уловимые колебания воздуха, вызываемые резкими, прерывистыми выдохами, и сопровождающий их отвратительный смрад. Лук. Много лука. И дрянное дешевое пиво.

— Молодец. Кто твой папаша? Я мечтаю пожать ему руку за то, что он воспитал такого сообразительного парнягу. Клади сюда, — палец обвел овал некрупного, но безукоризненно ограненного рдяно-алого рубина с нежностью, достойной обожаемой женщины, но никак не бездушного минерала.

Сглотнув неизвестно откуда взявшийся в пересохшем горле ком, юноша аккуратно примостил предмет препираний подле немного накренившегося, грубо сработанного стола, а ноги против его воли (кому ж хочется показаться трусом?) тут же парой вертких движений предусмотрительно убрали своего обладателя на почтительное расстояние от нехорошего места.

Теперь Орлан, коря себя за секундную слабость, очутился у замызганной трактирной стойки, а его давешний оппонент, довольно икнув, наполнял свой внушительных размеров кубок очередной порцией пива. Крутобокий бочонок, из-за которого, собственно, и начался сыр-бор, пустел на глазах. Это был второй бочонок, за который любитель знатно надраться не заплатил. Отец бы такого не спустил.

Но отца здесь не было.

Наблюдавшие за развернувшейся перед ними любопытной сценой поздние пташки, скумекав, что кровавые бесплатные развлечения на сегодня отменяются, разочарованно вернулись к своей трапезе. Впрочем, эта омерзительная для сложившихся обстоятельств эмоция читалась не на всех лицах — например, командир стражи с ближайшей фермы, направлявшийся, как уже успел выяснить Орлан, в Хоринис, продолжил ковырять свой поджаристый кусок мяса с явным облегчением. Оно и понятно — представителю закона грешно было бы не вмешаться, зайди все чуть дальше, а связываться с нахальным парвеню — себе дороже...

Перевести дух было некогда — его уникальные способности мальчика на побегушках потребовались разбитной компании, оккупировавшей противоположный угол харчевни и вновь, как и до разгоревшегося конфликта, весело загомонившей.

— Чего желают господа? Господин бард? — вообще-то говоря не того полета были соколы, чтоб с ними такие любезности разводить, но Орлан почел за лучшее лишний раз проявить учтивость.

Благо, на этот раз общество подобралось куда доброжелательнее.

— Мне б той луны, что среди звезд алмазом заблистала, в ту ночь, когда...

— Ты смотри, опять — ик! — про звезды, — глупо захихикал щупленький паренек немногим старше того, кто подносил им яства. — Сначала про звезды, потом про эльфов, а теперь — ик! — опять про звезды! Дай угадаю, что будет дальше... — мастер лютни и рифмы с немой укоризной, что встречается только во взорах изрядно накачавшихся людей, воззрился на хохотуна, но Орлан уже выслушивал следующего клиента:

— Слу-у-ушай, не ломайся ты, а! Низзя за полсотни золотых — давай за... сотню! Ну не поверю я, что в этакой сла-а-а-авной корчме не припасена для щедрой души какая-никакая бабенка! — умоляюще заблеял заплетающимся непослушным языком детина, заросший по самые брови густыми космами жгуче-черных волос, лоснящимися под обнажающим истину пламенем свечи. Истина была в том, что ретивому поклоннику прекрасного пола не мешало бы найти ближайшее озеро и окунуться в него разков пять.

— Не обращай на них внимания! Они все пьяные, я один трезвый! — доверительно сообщил последний из четверки — славный на вид малый, хотя и поспешивший со своим чистосердечным заявлением. Бросив печальный взгляд на опустевшие тарелки и сосуды и с заметным усилием призвав играющие в чехарду остатки здравых мыслей к дисциплине, он с напускной деловитостью выдал:

— Баранины. И выпить, — по его лицу пробежала смутная тень сомнений, губы вяло зашлепали, а рот было распахнулся, чтобы добавить еще одну наполненную вековой мудростью всех предыдущих поколений питух сентенцию, но Орлан уже умчался выполнять заказ. Он почти достиг дубовой двери погреба, в котором дожидались своего часа кругленькие бочонки, пузатые бутыли, выгнувшие лебединые выи кувшины и много чего еще, когда вынырнувшая из темноты рука мягко, но крепко вцепилась в его локоть.

Орлан рефлексивно дернулся, но цепкие короткие пальцы и не думали отпускать. Напротив: будто в наказание за бесполезное сопротивление юношу рывком заставили наклониться, а из густого, не оскверненного трескучим светом факела или робким огоньком огарка мрака прошелестело:

— На твоем месте я бы не провоцировал достопочтимого купца. Пусть ест и пьет на здоровье за счет заведения — так ты, может, и сбавишь в выручке, но, по крайней мере, сбережешь свою шкуру от тумаков, а свою вотчину — от внезапного визита стражи... или кого пострашней. Уверен, твой родитель хотел бы именно этого.

Возмущенный и порядком напуганный, Орлан дернулся сильнее — и едва курьезно не грохнулся на дощатый пол трактира: железная хватка разжалась так же неожиданно, как и заключила в свои тиски невезучего разносчика.

— Сдается мне, своего папашу я знаю не хуже вашего, — зло пробормотал он в ответ и, отвернувшись от непрошеного советчика, продолжил свой путь. Сомнения, уже до того беспокойными мотыльками трепыхавшиеся вокруг его сердца, теперь превратились в нарастающий ужас, ерошивший растрепавшиеся на голове лохмы и заставляющий предательски дрожать колени. Визитер был в высшей мере странный — торчал в своих потемках, точно крысокрот в вонючей норе, ничего не заказывал, а от радушного хозяина откупился лаконичным распоряжением расседлать коня и присмотреть, чтобы он вдосталь получил свежей воды и овса. Орлан был бы счастлив избавиться от подобного соседства, но причины выставить молчуна за дверь так и не подвернулось. И теперь он возомнил, что подыскал себе подходящего желторотика, которого можно и нужно по уши пичкать идиотскими наставлениями. А не пойти бы ему...

Шаркая по лестнице из закромов с подносами, полными всяческой снеди и, разумеется, выпивки, Орлан услыхал раскатистые сердитые голоса, доносящиеся сверху. Замедлив ход, он замер у выхода в просторный общий зал, норовя разобрать долетающие обрывки выкрикиваемых все громче и громче реплик:

— ...видал я его там же, где растет твое хреново солнечное алоэ, сопляк! — узнав пропитый сиплый голос скандалиста, юнец тяжело вздохнул. — Уж попался бы он мне — самолично б этому падальщику толстопузому кишки выпустил!

— Да уж, ты, по всему видать, вояка хоть куда! — сардонически заметил звонкий тенорок.

— Я-то? Я, лягай меня за ногу, разгребал весь тот навоз, что оставил нам трусливый подонок! А ты, кажись, за него вступаешься?! Вступаешься, а?!

— А ты-ы-ы от хлопца отста-а-а-ань! — это уже, кажется, немытый косматый, тщетно пытающийся казаться грозным. — А то я т-те вступлюсь!

— Ага! Так и знал! Полная хата подлецов и лизоблюдов! — он прибавил еще что-то — расслышать не удалось, но эпитеты вряд ли были из разряда лестных. — Сжечь бы вас всех к белиаровой бабушке! А что, — продолжил он, словно внезапно осененный гениальной идеей, — и сожгу! С дороги, слизняки!

Более тянуть было нельзя: пинком распахнув дверь, Орлан окунулся в нарастающий гневный гул и замер, ослепленный нестерпимо яркой после подвальных сумерек иллюминацией. Спустя мгновение пообвыкшимся глазам предстала совершенно неожиданная картина: стражник, который годился половине присутствующих в дедушки, за шиворот тащил зачинщика смуты к порогу кабака. Тот остервенело брыкался, понося своего конвоира на чем свет стоит, но последний невозмутимо продолжал свое шествие под одобрительное улюлюканье остальных.

— Постойте... Подождите! — срывающимся от волнения голосом остановил представителя закона Орлан.

— Да чего ждать-то? Выкинем паршивца на мороз, раз ему волчья братия больше по душе, чем мы — подлецы и лизоблюды! И пусть считает, что ему еще повезло! — ухмыльнулся голубокровый посетитель.

— Я... Я все понимаю, но это всего лишь дряхлый, растерявший последние мозги старик. Он замолчит, если я попрошу. Рухар! — добродетель дебошира шустро пустился вперед, попутно избавившись от подносов, сунув их прямо под нос "единственному трезвому". — Рухар! Ты же обещал отцу сидеть тихо, как и всегда! Думаешь, он обрадуется, проведав о твоих выходках?

Ответом послужило неразборчивое недовольное мычание.

— Не такой уж и дряхлый, — молвил солдат, передав присмиревшего буяна на руки Орлану и досадливо потирая ушибленное метким попаданием сапога колено. — Он всегда так... живо реагирует?

— Да, то есть нет, то есть, когда как, если так случается, что получается, что ему что-то не нравится, — скороговоркой выпалил Орлан свое неубедительное объяснение, укладывая Рухара на его законное место — набитый пожухлой соломой матрас за грудой сваленных друг на дружку разломанных столов и стульев. — Такое больше не повторится, господин. Я приношу всем свои извинения, — обернулся он к гостям таверны.

— Сдались нам твои извинения, — пропищал вдруг набравшийся нахальства недоросль, — мы все охотно забудем, если ты расщедришься на пару бесплатных кружек для меня и приятелей! — он обернулся к покровителям, ища одобрения своего хитроумного плана. Те, великодушно вознося ему похвалу, закивали.

Единственное, на что искренне бы расщедрился Орлан для этого наглеца, так это парочка крепких затрещин, но ситуация, увы, представилась не та: не поддерживали предложенный способ возмещения морального ущерба, кажется, только сам молодой трактирщик и безгласная особа из темноты. Вспомнив о ней (вот уж кстати!), Орлан украдкой бросил взгляд в сторону одиночки — и обнаружил, что тот пристально наблюдает за ним. Что, небось, опять жаждет поделиться своими кретинскими нотациями? Нет уж, сами справимся!

— Что ж, это самое малое, что я в состоянии сделать! — с напускным воодушевлением воскликнул юноша, ощущая, как по жилам стремительно растекается извергнутая бушующим внутри вулканом ярости лава, кипятя кровь. Он уже собирался вернуться в подклет, мысленно обещая себе определить длинноязыкому мальчишке облюбованную такими же бесстыжими мясными жуками постель, когда вдруг сообразил, что не задал самого главного вопроса:

— А о чем вы говорили? Добрые господа, — спохватившись, добавил Орлан.

— Так, ерунда, — лениво махнул ладонью "трезвый". — Оценивали вот это вот славное темное паладинское, да и пришелся к слову наш не менее славный — храни Иннос его душу — паладинский полководец.

— Это он о Хагене, — пояснил поэт, задумчиво вертя в руках кружку, содержимое которой только что отправил в увлекательное путешествие по недрам собственного желудка.

Имя повисло в воздухе могильным надгробием, погребшим под собою все разгоревшиеся было снова пересуды и задорные шутки.

— Бранк предложил поднять кубки за его здоровье, — продолжил трубадур бесцветным скучным тоном, — ну а Гарти поддержал. Тут-то и встрял ваш товарищ — или кто он вам там — и заявил, что за его здоровье не будут хлебать свое отвратное пойло даже орки, которым он преподнес Хоринис на блюдечке.

— Не та-а-а-ак он сказал! — вмешался немытый поклонник дамской братии.

— Бранку это не понравилось, — проигнорировал реприманд рассказчик, — он патриот, осквернения памяти великих героев не терпит... Благо, подоспел наш бравый капитан! И я твердо убежден, что ныне нам стоит выпить за смелость нашей доблестной гвардии, что неустанно бдит... — бард закатил глаза в ответ на дебильный смешок младшего члена их четверки, — и охраняет наш покой! Выпьем же!

— Никакой я не капитан, — потупился седовласый избавитель, превознесенный менестрелем, но безропотно принял из рук Гарти наполненную до краев кружку и уже поднес ее к устам, когда в беседу бесцеремонно влез купчишка:

— Старикан, безусловно, чокнутый, но вообще он дело говорил, — сейчас кинжал покинул свое обиталище и сноровисто сновал меж растопыренных на шершавой глади стола грязных пальцев аристократа. "Совсем неподходящая для человека такого статуса забава", — подумалось Орлану. — Хаген носил свою сбрую и титул почем зря.

— Да ты-ы-ы-ы... — заворчал пресловутый патриот, но дворянин недвусмысленным жестом заткнул его и закончил:

— Правда в том, что Хоринис еле отстроили года этак четыре тому назад, а вот Хаген приплыл на материк цел и невредим. Ни один, даже самый законченный болван с этим не поспорит.

— Э-э-это кто тут болва-а-а-ан?! — взревел рывком вскочивший Бранк.

— Друзья, друзья! — затараторил мигом оценивший накаляющуюся обстановку бард. — Коль уж вы так взалкали историй о делах запутанных и стародавних, то тут я почитаю своим священным долгом вмешаться! Кому как не сказителю и знатоку легенд развлечь вас какой-нибудь презанятнейшей побасенкой об именитом полководце и знаменитой битве, что эхом орочьего барабана прокатилась по этим первозданным угодьям? Друзья, позвольте взять слово мне! Только сегодня, — он, пряча хмельную улыбку, скользнул взором по горам опорожненных кувшинов и стаканов, — я предпочту изъясняться прозой.

— Как будто в очередной небылице будет меньше брехни, чем в предыдущих! — скептически фыркнул чудной аристократ, но протестовать не стал. Не стали и прочие — напротив, к столику подтянулись те, кто до того держался в стороне от разговора: непрестанно трясущийся, будто охваченный жестокой лихорадкой, мужчина, возраст которого невозможно было определить из-за испещряющих все лицо, точно азбучные символы пожелтевший хрустящий пергамент, уродливых ожогов; его собутыльник — плотно сбитый крестьянин из породы тех, что описывают емким определением "неладно скроен, да крепко сшит"; кажется, возвращающийся с заработков кузнец и кто-то еще... Даже держащийся особняком советчик подался вперед — блеснула зимним серебром высвободившаяся из плена капюшона седая прядка, но Орлан уже не следил: перед его внутренним взором вставали ошеломительные по силе картины, искусными мазками набросанные трубадуром, который, демонстративно откашлявшись, завел плавную неторопливую речь.

* * *

— Они прибыли, лорд Хаген, — спеленатые туманным матовым саваном забытья, некогда пронзительно сверкающие очи главнокомандующего слепо зашарили по лицу вошедшего, будто напрасно тщась отыскать в его чертах хоть что-нибудь знакомое. Паладин, скривившись, потер висок закованной в латную перчатку десницей, затем еще раз взглянул на гонца — на этот раз в его пустом взгляде мелькнуло нечто от того прежнего Хагена, которого знал и уважал Альбрехт.