|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Всё этот орк.
Этот Створовски-младший, чтоб ему пусто было.
Чтоб чирьи у него на седалище выскочили.
Вот чего он полез к Дел Монте? Чего спрашивается?
Чего этому остолопу в жизни-то не хватало?
Мать первая красавица Новой Вероны. И это каждый знает кого не спроси: Кто такая Вега Створовски?, так тебе сразу ответит Первая красавица Новой Вероны и, возможно, в морду получит, потому как забыл добавить а значит и всего мира. Надо понятие иметь о ком говоришь своим грязным ртом.
Батя у этого недоразумения во главе самих Мародёров стоит, а те пасть разевают всё шире: того и гляди скоро весь город под себя подомнут.
А что ты им скажешь?
Они ж орки. Причём прям больные на голову. Не как все орки, эти прям сильно больные. Нет чтобы как положено оркам Тёмным там поклоняться, так эти в каких-то Близнецов верят.
С Тёмными-то всё понятно: если хочешь, чтобы башка варила это тебе к Голосу Пустоты, если силы хочешь это к Разбивателю Черепов, если с головой непорядок это к Дыханию Тлена. А с этими Близнецами мрак полный. Каждый что-то своё рассказывает и видно же врёт, ничего он не знает, а всё ж рассказывает. Иные до такого договариваются, что вроде как наш Истинный этих из тех Близнецов.
Спаси Истинный от ереси этой.
Про дедов Створовски-младшего так вообще страшно вспоминать один святой, а второй маэстро Иохим Санчес де Карркандза.
И чего ему не имётся?
Вон я слышал, что с дури он себе даже дракона в питомцы завёл.
Дракона.
И золотом эта тварину кормит.
Золотом.
Это ж голове не укладывается.
Я вон когда золотой вижу это ж за праздник, а он тварине своей чушейчатой золото.
И ладно б сам там дурил они, кто богатые, всё и придурью, так нет же к людям лезет.
Добро причиняет.
Через то добро и суету, что после Дел Монте началась Тонино Фило сгинул, и дело мне перепало.
Хрясь!
Ощутимый такой подзатыльник.
Но ничего, к подзатыльникам я уже привык. Зубы-то не сильно-то и клацнили.
— Долго ещё в молчанку играть будем? Тебя, scassinatore, уважаемый Алая Ильменсен спрашивает
— Это было лишним.
Хоть он, этот Алая Ильменсен, и гоблин, как и я, а сразу видно: разного мы с ним поля ягоды, ой какого разного.
Одет по последнему писку моды.
Костюмчик притален.
Рубашечка накрахмалена так, что даже слышно, как она похрустывает.
Шитьё исключительно золото.
И самоцветы да на нём камней столько, что весь квартал, что Альфонсо Кривой держит, выкупить можно. Ну не весь, но половину можно, ту, в которой у меня каморка, — так точно.
Не сразу и обратишь внимание на морду его страшную. А морда у него даже для гоблина без слёз не взглянуть.
Одёжка дорогая чудеса творит.
Ух panno grosso!..
— Джованни Стакко? Я верно расслышал?
Футы-нуты на вы ко мне?.. и голос вежливый
Хрясь!
— Отвечай, когда
— Подождите за дверью.
— Но — попытался возразить охранник.
— За дверью. спокойно повторил гоблин.
Охранник вышел.
Любой бы на его месте вышел: дураков нет перечить второму, после Мирослава Створовски, в Мародёрах.
— Джованни Стакко. Стакко это от Stacco?
Зубы заговаривает.
Стакко это от Стакко. Стакко-Огрызок, чаще просто Огрызок так меня все кличут. Чего его на разный манер произносить?
И вообще: где это видано, чтоб figlio della notte разговорил с сane?
Или он чё думает: раз гоблин, так я ему так всё взял и выложил?
Ага, карман шире держи.
Сейчас рот открою, а меня потом на нож посадят.
За меня-то, в отличии от этого panno grosso, никто не заступится.
Раз!
И всё найдут поутру меня в канаве с перерезанным горлом. Или не найдут. Потому как скинут с камнем к ногам примотанным где в порту. Порт у нас глубокий, места кому хочешь хватит, а уж гоблину, вроде меня, без роду-племени, так точно местечко найдётся. Много ли мне того места надо?
А всё это через Тонино. Эльф ещё называется. Пальчиками своими тонкими гордился. Ловкостью. Что не спасли тебя, Тонино, ни твои пальчики, ни твоя ловкость?
Эльф сгинул, а его дело как-то вдруг на меня свалилось.
Только куда мне дело из-под лучшего взломщика Новой Вероны?
Всё эта Лир, чтоб ей клиент глаз подбил.
Подсунула мне работёнку, а я, дурень, взял и согласился.
Ага, бумаги выкрасться.
Ага, у Алаи Ильменсена.
Сижу я тут теперь. Допрашивают меня.
А этот panno grosso строит из себя моего лучше друга.
Может себе позволить милость и дружеский тон.
Вон он где, а я вот где.
Дело я провалил.
Теперь ждут меня плети. И хорошо если десяток, а так и полусотню могут назначить.
Если после плетей жив останусь, так там моя comare di notte, Лир, на меня долг повесит за провал. Эта puta появилась непонятно откуда совсем житья с её приходом не стало не то чтобы до неё было легче, но Лусия хотя бы не лезла ко мне так как эта puta лезет
— Я стараюсь придерживаться принципа, согласно которого, если тебя облаяла собака, то нужно не собаку бить, а её хозяина, поэтому я к вам, Джованни Стакко, претензий не имею, и скоро вы выйдете отсюда. Без последствий, кроме траты вашего времени, что я вам компенсирую. на стол легла одна золотая монета, затем вторая, третья.
Я такие деньжищи в одном месте только у Альфонсо Кривого и видел, и то случайно: не успел он всё в свою кубышку припрятать, а тут я.
Panno grosso!.. вот же ш морда его морщинистая да стоит мне прикоснуться к этим монетам, так меня даже никто и слушать не будет: сразу горло перережут
— Будет возможность, передайте своей ночной куме передайте, Лириэне Pettine: Пройдоха огорчён. Просто два слова. Запомните их. Очень хорошо запомните. Пройдоха огорчён. Я буду вам очень признателен.
Лириэна Pettine это он что о Лир-Гребёнке-то?
— А теперь вставайте, я вас выведу, а это знаю я местных: скажешь отпустить сейчас же, так они уйму времени бумаги оформлять будут, пока честный сын ночи в сырости томится. Поднимайтесь, поднимайтесь, и пойдёмте.
И вывел ведь.
Чем прибавил мне проблем.
Попробуй теперь объяснить: за какие-такие заслуги мне плетей не досталось, и чего меня Алая Ильменсен по плечу хлопает будто мы друзья с этим panno grosso
— Пройдоха огорчён. Запомните их. зачем-то повторил он на прощание.
Матушка моя.
У меня всё хорошо.
Сегодня благодаря презабавному стечению обстоятельств, о котором расскажу как-нибудь потом, познакомился с Алаем Ильменсеном. Возможно, ты о нём слушала. Это самый известный гоблин во всей округе. Писатель и вообще уважаемый гражданин Новой Вероны.
Алая просил оказать ему услугу.
Так и говорит: Я буду вам очень признателен. Очень уж хотел, чтобы я ему помог. Деньги предложил. От денег я отказался, а по поводу услуги сказал: Подумаю.
Алая потом ещё долго за мной ходил.
Не знаю, как и быть: отказывать не хочется, а у самого и без него дел довольно.
Я ж говорил наш цеховой глава, да, тот самый милый дядюшка Альфонсо, о котором я так часто вспоминаю в своих письмах, хочет поставить меня своим заместителем, ведь Тонино, о котором я также писал, решил уехать из города, надоела ему здешняя суета, поэтому письма от меня в будущем могут приходить чуть реже прошу простить меня за это.
Передавайте привет бате.
Привет и мой поклон.
Надеюсь у вас всё хорошо.
Ждите не обещаю, что скоро, но я обязательно вернусь.
Перечитал письмо ещё раз.
Надо было, наверное, дописать про еду, мол, питаюсь хорошо.
Подумал немного.
Нет, это писать не стоит. Подобное может прозвучать фальшиво и как раз наоборот вызвать ненужные вопросы и беспокойство.
Запечатал письмо в конверт.
Полез в башмак, достал три монеты.
Стражники увальни: карманы обшарили, да в башмаках поленились смотреть, а там не только монеты есть.
Расплатился.
Декады через две письмо будет у родных.
Там уже будет ясно, чем оно тут всё закончилось.
А сейчас чего?
Сейчас надо к Лир шагать.
Выслушивать, чего она скажет.
А хорошего она ничего сказать не может.
Ещё потешаться, как обычно, будет.
Будто нет взломщиков похуже меня.
Так есть же они.
Есть.
Гребёнку искать не пришлось: сидела она в моей каморке, граппу потягивала.
— Ну чё, Огрызочек? Рассказывай.
— Чё рассказывать-то?
Мой вопрос в отличии от наглого, хозяйственного, принадлежавшего Лир, прозвучал как-то извиняющееся.
Сзади послышался скрип. Кто-то поднимался по лестнице, ведущей к моей каморке.
— Это Краб. Он поприсутствует во время нашего разговора. Ты ж не против? улыбнулась Гребёнка.
Краб.
Правая рука Кривого.
Крабом его прозвали за то, что был на столь могуч, что в дверные проёмы только боком и проходил.
А ещё за то, что любил людей крабам скармливать.
— Проходи, проходи, Огрызочек. Чего ты как не родной? поманила меня кума.
Куда деваться-то? Вошёл в свою же каморку.
Встал в дальний от двери угол, под самый скос крыши.
— Ну чё, Огрызок? Слушал я, ты с cane дружбу водишь.
Вот же вот же
Всё этот panno grosso!
— Что вы, господин Михэнес, какие ищейки? Я ни слова ни полслова ни сказал
— То-то Пройдоха тебя обнимал как своего старого друга, а не отправил к палачу, чтоб он тебе плетей прописал.
Тон Краба обещал неприятности.
Я посмотрел на Гребёнку: зубы скалит, в руках стакан покачивает.
Puta! Всё она. Подставила меня. Знала ведь, что не правлюсь и всё равно подсунула работёнку.
Сидит теперь, будто её это всё не касается.
— Я ничего этому panno grosso не сказал.
— Пройдоха хоть и играет не на нашей стороне, но не тебе, деревенщина, оскорблять уважаемого гоблина. Краб делал небольшой шаг ко мне.
Я инстинктивно отшагнул.
Упёрся спиной в стену.
— Не я не хотел, но я правда
— Хочешь сказать я вру? И ты не обнимался с Пройдохой после того как сдал всех, кого знал?
— Нет я
— Так я не вру. Так?
Вот же вот же
— Так?! повторил свой вопрос Краб.
Гребёнка брезгливо отвернулась, и теперь смотрела в сторону дверного проёма.
Дальнейшее ей было не интересно.
— Нет я
— Вот поэтому я и не люблю этих деревенщик. Никакого представления о чести. вздохнул Краб.
Его огромная лапища потянулась ко мне.
— Пройдоха огорчён! выкрикнул я.
Как будто это могло меня спасти.
Они и не спасли.
Лапа Краба сомкнулась на моём горле.
Хватка вдруг ослабла.
Пальцы разжались.
Поверил, значит.
Я ж и правда никого не предавал.
Я ж молчал.
Как учили.
Я даже смог открыть глаза.
Открыл и не поверил: изо рта Краба текла кровь, а Гребёнка Гребёнка, уперев плечо ему в бок, а ногу в стену, и, лишив таким образов Краба возможности сдвинуться, вгоняла стилет куда могла дотянуться.
Краб захрипел.
Отпустил меня, попробовал оторвать от себя куму.
Ударил локтем.
— Да сдохни ты уже! просипела Гребёнка.
Но умирать Краб отказывался.
Он хрипел и бил Гребёнку, а та продолжала вгонять стилет ему в бок.
Это было страшно.
Я опять закрыл глаза и постарался забиться в угол.
Подальше от этого кошмара.
Я открыл глаза лишь когда звуки стихли.
Гребёнка сидела на Крабе.
Рука её была как-то неестественно вывернута, а лицо не только лицо, всё было залито кровью.
Я тоже был в крови.
— Бутылку подай.
Гребёнка убила Краба. стала до меня доходить вся невозможная кошмарность произошедшего.
Гребёнка. Убила. Краба.
Зачем? Зачем ей это?
И тут же ответ: она безумная. Её посетил Разбиватель Черепов. Одарил боевым безумием. Теперь она и меня убивать будет.
Не сбежать: тело Краба лежит напротив выхода, а на нём она.
Истинный, спаси мою грешную душу.
— Огрызок, ты чё оглох? Бутылку, говорю, подай.
Бутылку?
Какая ещё бутылка?
Зачем ей бутылка?
Она же Краба убила.
— Ладно, поговорим без выпивки. Всё равно граппа у тебя дрянная была.
Говорить?
Да о чём она вообще?
Она же Краба убила.
Всё.
Это приговор.
— Огрызок, смотри на меня, на меня смотри, — Гребёнка замахала здоровой рукой, — не знаю, чем ты так глянулся боссу, но если ты сейчас не начнёшь соображать, то боюсь тебе живым из города не выбраться. Не думаю, что Альфонсо Кривой оценит, что ты завалил Краба.
— Я завалил? Нет, это всё
— Не тупи, Огрызок. Я пришла с Крабом припугнуть тебя, узнать, не стал ли ты стукачом. Ты испугался завалил Краба. Меня пытался убить. Я чудом жива осталась. Понимаешь?
— Нет, нет, это всё ты!
— Да кто тебе поверит? Тебя видели с Пройдохой. Он тебе что-то говорил. Может дал какую микстуру, чтобы ты Краба смог завалил. Что бы там не лепетал, а поверят мне: я местная. Я не ты. Ты villano, деревенщина.
— Нет, нет, это всё
— Огрызок, прекращай. Если босс сказал, что тебя надо спасти, значит, это надо сделать. Не усложняй мне работу.
Босс?
Это Пройдоха?
Гребёнка работает на Пройдоху?
Кума работает на cane?
Гребёнка стукач?
— О, наконец-то начал что-то понимать. Вот это понимание в глазах ох, как оно меня заводит ты, Огрызок, даже не представляешь, какое это наслаждение убивать людей с таким выражением в глазах. Убивать людей, которые начали понимать, кто перед ними.
Гребёнка стукач.
Она только что убила Краба потому, что Пройдоха сказал ей защитить меня.
Пройдоха огорчён — это было послание.
Оно меня спасло.
— Да, Пройдоха строит такие планы, что сам Голос Пустоты обзавидуется. улыбка Гребёнки, она меня пугала. Но да вернёмся к нашим баранам сейчас ты приведёшь себя в порядок, а потом
Это самое потом привело меня к тому, что уже вечером я оказался вне городских стен.
Повозка везла меня в надёжное место.
Возничий орк, из Мародёров, что-то пояснять не горел, поэтому я решил заняться единственным доступным мне делом.
А именно есть.
Еды ведь нам в дорогу отсыпали прям не скупясь.
Может и съем чего лишнего то мои проблемы.
Не обеднеют.
Ну а чё мне ещё оставалось?
Мозги себе сушить? Пытаться врубиться, чего эти богатеи удумали?
Не, это не ко мне.
Я поем.
Хлеб двойной выпечки? Не, хлеб я и так поесть могу. Это без меня.
Сыр. Выдержанный. Вот его отложим. Сыр я люблю.
Хамон твёрдый, как доска, с желтизной от выдержки. Его к сыру.
Яйца в эскабече варёные яйца, залитые уксусом с шафраном, перцем, чесноком и розмарином. О, это в первую очередь.
Пиво. Конечно, это ж орки. Ну пиво пусть он сам хлещет.
А вино? Где вино?
Херес. Ладно, пусть будет херес всё лучше этого пива.
Так, мешочек. Инжир, финики, изюм, грецкие орехи. Это прям хорошо.
Марципан? Во, богатеи ведь. Прям марципан. Это вообще отлично.
Вспомнился сосед, из дома, а не из города. Он перед тем, как перерезать барану горло, давал ему яблоко. Чтобы мясо было слаще.
Отогнал дурную мысль.
Всё, может и не съем, но буду стремиться к этому.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
