|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Глава 7
Из подвала на поверхность они выбрались затемно. Горелову казалось, что с момента спуска прошла целая жизнь. Может, так оно и было. Кузнецов вызвал труповозку из областного центра — старая "Газель" с крытым кузовом прибыла только к двум часам ночи. Двое санитаров, заспанных и недовольных, вытаскивали серые коконы из подвала и грузили в кузов, не задавая лишних вопросов: лейтенант заранее предупредил, что тела обезображены химическим воздействием и подлежат немедленному захоронению в закрытых гробах. Областное начальство, уставшее от странных рапортов из Красноозерска, махнуло рукой: делайте что хотите, только не поднимайте шума.
Горелов сидел на ступеньке крыльца института, закутавшись в куртку, и смотрел, как санитары задвигают в кузов последний кокон — самый маленький. Он знал, что внутри останки Зои Петровны Архиповой, восьмидесяти двух лет, уборщицы, вдовы. Первой из девяти. Рядом, на том же крыльце, сидел Костя Подрезов. Он молча курил, глядя в одну точку перед собой. Шрам на груди, с его слов, больше не пульсировал — он стал тусклым, почти незаметным, как старая татуировка. После того, что произошло в Центральном зале, связь между Костей и Субстратом ослабла. Или изменилась.
— Ты ещё слышишь его? — спросил Горелов негромко.
Костя затянулся, выпустил дым в морозный воздух:
— Слышу. Но уже не так, как раньше. Просто... присутствие. Как будто в соседней комнате кто-то есть. Дышит. Живёт. — Он помолчал. — Он грустит. Но уже не так, как прежде. В нём что-то изменилось. Вы это сделали.
— Не я. Он сам.
— Бросьте. — Костя усмехнулся и затушил сигарету о перила. — Я видел ваше лицо там, в зале. Вы не просто уговаривали. Вы чувствовали то же, что и он. И он это понял. Поэтому и отпустил.
Горелов не ответил. Да и что тут было отвечать? Он действительно чувствовал. Не просто анализировал факты и выстраивал логические цепочки, а чувствовал чужую боль как свою. Может быть, так на него подействовало прикосновение Субстрата?
— Завтра похороны, — сказал он, поднимаясь. — Надо поспать. Хотя бы пару часов.
— Поспите, — Костя тоже встал. — А я пойду к себе. У меня там мотоцикл недоделанный, и вообще... надо подумать.
— О чём?
О том, что дальше. — Он помолчал. — Вы ведь понимаете, что это не конец? То, что там, внизу, — оно не уйдёт. Оно будет расти. И рано или поздно ему понадобится новый контакт. И, кстати, вы обещали ему — не оставлять его одного.
— Я помню, — Горелов посмотрел на тёмные окна института. — Поэтому я и не уеду.
Костя кивнул так, словно ожидал именно этих слов, и, не прощаясь, зашагал по пустой улице в сторону своих гаражей. Его фигура быстро растворилась в темноте, и только звук шагов ещё некоторое время отдавался эхом от пустых домов.
Утро пятого дня командировки выдалось таким же серым, как все предыдущие. Но что-то в городе изменилось. Это чувствовалось не сразу — скорее угадывалось по косвенным признакам. По тому, как на улице появились редкие прохожие, которые не шарахались друг от друга, а останавливались и негромко переговаривались. По редким проезжающим автомобилям. По откуда-то взявшимся уличным псам, деловито бегущим по своим собачьим делам. Наконец, по тому, что у здания бывшей администрации, где располагалась гостиница, к девяти утра собралась небольшая толпа.
Горелов вышел на крыльцо. Толпа была человек в двести, или чуть больше — для Красноозерска это было почти всё трудоспособное население. Стояли молча, поеживаясь под не сильным, но пробирающим сырым осенним ветром. В передних рядах — Семён Ильич и Раиса Андреевна Спиридоновы; Завьялов, сосед Ветлугина; сама Валентина Степановна в неизменном рыжем парике; ещё какие-то люди, лица которых он видел мельком в прошлые дни, но имён не знал. Когда он появился на крыльце, гул голосов стих.
— Товарищ следователь, — подала голос Раиса Андреевна, — люди говорят, вы нашли их. Всех девятерых. Это правда?
Горелов обвёл взглядом собравшихся. Не молодые, усталые лица. Глаза, в которых застыла смесь надежды и страха. Они ждали ответа — не казённого, не по протоколу, а настоящего. Человеческого.
— Правда, — сказал он. — Мы нашли останки. Всех девятерых. Сегодня в полдень они будут похоронены на городском кладбище. Я понимаю, что многие из вас знали этих людей. Зоя Петровна Архипова. Фёдор Макарович Ветлугин. Дмитрий Кротов. Сёстры Лидины. И другие. Они были вашими соседями, знакомыми, друзьями. И они не заслужили того, что с ними случилось.
— А что именно случилось? — спросил кто-то из толпы. — Кто их убил?
Горелов помедлил. Он знал, что полная правда здесь невозможна — по крайней мере, сейчас. Но и врать этим людям он не хотел.
— Убийства не было, — сказал он. — Была трагическая случайность. Под городом, как вы знаете, существуют карстовые пустоты. В последние месяцы из-за дождей и оползней произошло обрушение. Люди проваливались в эти пустоты.
— А слепки? — это был Семён Ильич. — Те серые штуки, которые находили на месте провалов?
— Геологический феномен, — ровно сказал Горелов. — Редкий, но объяснимый. Геохимическая реакция.
В толпе зашептались. Не все поверили — Горелов видел это по глазам. Но большинство приняли версию. Им нужна была не истина, а определённость. Им нужно было закрыть эту страницу и жить дальше.
— А это... оно ещё там? — подала голос какая-то женщина в платке. — Внизу? Оно больше не полезет?
— Нет, — сказал Горелов твёрдо. — Штольни завалены. Я лично проверил. Опасности больше нет. Можете спать спокойно. Женщина перекрестилась. Толпа начала расходиться — тихо, без лишних разговоров. Осталась только Валентина Степановна. Она подошла к крыльцу и посмотрела на Горелова поверх очков.
— Значит, геологический феномен, — повторила она с иронией. — И геохимическая реакция. Красиво врёте, товарищ следователь. Вам бы романы писать.
— Я написал рапорт, — Горелов пожал плечами. — В рапорте — то же самое. И он уже ушёл в Москву.
— А на самом деле?
— А на самом деле, Валентина Степановна, я не могу вам всего рассказать. Не сейчас. Может быть, позже. Когда сам всё пойму до конца. Но одно я знаю точно: те люди, которых мы нашли, — они умерли быстро и без мучений. И похоронены будут по-человечески. Это всё, что я могу вам обещать.Валентина Степановна долго молчала. Потом сняла очки и протёрла их кончиком платка.
— Я помню Федю Ветлугина молодым, — сказала она тихо. — Он был смешливый, бедовый. Всё за девушками бегал. А Кротов — тот вообще на гармошке играл, на все свадьбы его звали. И Архипова моя подруга была, мы с ней в молодости в одном хоре пели... Ладно. Не будем о грустном. Похороны в полдень, говорите? Я приду.
— Приходите.
Она повернулась и пошла прочь — прямая, как струна, несмотря на свой почтенный возраст.
Городское кладбище располагалось за Котельной улицей, на пологом склоне холма, с которого открывался вид на лес и далёкую ленту реки. В другое время здесь, наверное, было даже красиво. Но сейчас, под низким ноябрьским небом, среди голых чёрных деревьев и покосившихся оград, кладбище выглядело так же уныло и бесприютно, как и весь Красноозерск.
Девять могил вырыли ещё вчера — Кузнецов договорился с местными мужиками, и те согласились помочь. Гробы были простые, сосновые, без обивки — других не нашлось. Их установили рядком вдоль свежих ям, и теперь священник из соседнего села — своего в Красноозерске не было уже лет двадцать — служил заупокойную. Народу собралось немного. Валентина Степановна. Спиридоновы. Завьялов. Костя Подрезов в своей неизменной шинели. Кузнецов — при полном параде, с красными от недосыпа глазами. И ещё человек пятьдесят местных — тех, кто знал погибших лично.
Горелов стоял чуть в стороне, у старой берёзы, и смотрел, как священник обходит гробы с кадилом. Он не был религиозен — работа отучила верить в высшую справедливость. Но сейчас, глядя на эти девять простых гробов, он вознес к небесам нечто похожее на молитву. Без слов. Без адресата. Просто желание, чтобы эти люди наконец обрели покой. Когда земля застучала по крышкам гробов, он отошёл ещё дальше и не оборачивался, пока всё не закончилось.
Вечером они сидели в буфете гостиницы вчетвером: Горелов, Кузнецов, Костя и Валентина Степановна. Последняя выставила на стол бутылку кагора — "поминального", как она выразилась, — и разлила по гранёным стаканам.
— Ну, — сказала она, поднимая свой стакан, — земля им пухом. Хорошие люди были. Не заслужили.
Все молча выпили. Горелов пил редко и не любил сладкого вина, но сейчас оно показалось ему уместным — густое, терпкое, согревающее.
— А теперь рассказывайте, — Валентина Степановна поставила пустой стакан на стол. — Всё. Как на духу. Я ваши байки про геологический феномен уже слышала. Теперь давайте правду.
Горелов переглянулся с Костей и Кузнецовым:
— Вы уверены, что хотите это знать?
— Мне уже много лет, товарищ следователь. Я пережила мужа, двоих сыновей, Советский Союз и перестройку. Я работала в горсовете, когда ваш дед ещё спускался в свои штольни. Я знаю больше, чем вы думаете. И я хочу услышать остальное.
Горелов кивнул. И рассказал. Всё. Без утайки — то, что не вошло в официальный рапорт, то, что он видел и чувствовал под землёй. Про Субстрат. Про коллективный разум. Про деда, который сорок лет был пленником и учителем этого разума одновременно. Про то, как Субстрат отпустил пленников. И про обещание, которое он дал. Валентина Степановна слушала, не перебивая. Когда Горелов закончил, она долго молчала, вертя в пальцах пустой стакан.
— Значит, Михаил Александрович жив? — спросила она наконец. — В каком-то смысле?
— В каком-то смысле — да. Его сознание, его память, его личность — всё это стало частью Субстрата. Но он больше не отдельная личность. Он — голос в хоре.
— А остальные? Те, кого похоронили?
— Их сознания ушли. Субстрат отпустил их. То, что мы похоронили, — это биологический материал, из которого Субстрат смог восстановить физические останки. Не спрашивайте меня, как это получилось. Я не биолог. Я просто следователь.
— Следователь, который спустился в преисподнюю и вышел обратно, — Валентина Степановна покачала головой. — Ладно. А теперь — самый главный вопрос. Что будете делать дальше? Вы? Лично?
Горелов посмотрел на свои руки. На нож деда, который он до сих пор носил в кармане куртки, а сейчас выложил на стол — подрезать колбаски.
— Я остаюсь, — сказал он.
— Что значит "остаюсь"? — Кузнецов аж подпрыгнул на стуле. — Товарищ майор, у вас же служба, звание, должность...
— Я подам рапорт о переводе. В области есть вакансия следователя с дислокацией в Красноозерске?
— Нет, конечно! Какая вакансия? Тут и города-то почти уже нет!
— Значит, уволюсь, — спокойно сказал Горелов. — Дело всей жизни, Саша, оказалось не в Москве, а здесь. Под землёй. Я обещал ему, что он не останется один. И я своё обещание сдержу.
— Ему? — переспросила Валентина Степановна.
— Ему. Я обещал. А Гореловы обещания выполняют. Дед — выполнил. Теперь моя очередь.
Кузнецов хотел ещё что-то возразить, но Костя положил руку ему на плечо:
— Не спорь, Саня. Бесполезно. Я его понимаю. Я, наверное, тоже останусь. Мне этот город — дом. И шрам мой— он уже часть меня. Может, я ещё пригожусь, когда он снова заговорит.
— Когда оно снова заговорит, — мрачно повторил Кузнецов. — То есть вы оба считаете, что это не конец?
— Это только начало, — сказал Горелов. — Субстрат растёт. Он осознал себя. Он научился прощаться. Но ему ещё многому нужно научиться. И кто-то должен быть рядом.
В буфете повисла тишина. Валентина Степановна снова взялась за бутылку:
— Ну, раз такое дело, — сказала она, разливая остатки по стаканам, — давайте выпьем за продолжение. За то, чтобы оно было мирным.
Выпили.
— А вы, Валентина Степановна? — спросил Горелов. — Что будете делать вы?
— Я? — она усмехнулась. — Я останусь здесь. Буду продолжать вести библиотеку, гостиницу, буфет. Буду приглядывать за вами, мальчики. И если что — надаю по шее. И вам, и вашему Субстрату. Мне не привыкать.
Все рассмеялись — впервые за эти долгие, страшные дни. Смех вышел немного нервным, с надрывом, но это был смех живых людей, переживших кошмар и заглянувших в лицо неизвестности. И решивших не отступать.
Ночью Горелов снова не спал. Он сидел у окна своего номера и смотрел на тёмную площадь, на памятник Ленину без руки, на тёмные громады пустых домов. В голове прокручивались события последних дней — спуск, Центральный зал, лицо деда, возникшее из серой массы. Завтра он уедет в Москву. Сдаст дела. Подаст рапорт. Соберёт нехитрые пожитки. И вернётся сюда — в этот умирающий город, под которым живёт чудо. Или чудовище. Или и то, и другое вместе. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли действительно наладить диалог между людьми и Субстратом. Не знал, захочет ли Субстрат вообще этого диалога после того, что пережил. Но он знал одно: дед не бросил своё создание сорок лет назад. И он, Артём Горелов, не бросит его сейчас.
Где-то глубоко под землёй, на глубине более ста метров, в темноте и тепле, серая масса колыхнулась во сне. И в этом сне ей, кажется, впервые за сорок лет не было одиноко.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
