Нецромахно об истории религий

Предисловие

Зачем вообще писать ещё одну книгу об истории религий, когда их уже написаны тысячи от серьёзных академических кирпичей до популярной жвачки для метро? Отвечу прямо, без реверансов: потому что все предыдущие либо написаны людьми, которые верят и тянут одеяло на свой храм, либо написаны людьми, которые не верят и с тем же упрямством тянут одеяло на свой атеизм. И те, и другие выдают читателю не историю, а апологию. Мне же интересно не доказывать и не опровергать. Мне интересно понять, какого чёрта обезьяна с полуторакилограммовым мозгом, которая ещё вчера драла кору с палки, вдруг начала хоронить своих мертвецов с цветами и охрой и не прекращает делать это сорок тысяч лет подряд.

Вот, собственно, центральный вопрос этой книги. Не есть ли Бог этот вопрос не решается никаким текстом, и я не настолько наивен, чтобы за него браться. А вопрос другой: почему человек вообще конструирует то, что мы называем религией, почему конструирует это именно так, а не иначе, и почему на разных концах евразийского континента конструкция выходит до такой степени разной, что христианин и буддист, глядя на мир, буквально не видят одну и ту же проблему. Запад спрашивает: Что есть сущее и как спасти мою бессмертную душу? Восток спрашивает: Как правильно жить в мире, где спасать, в сущности, нечего и некого? И оба вопроса не то чтобы неправильные. Они разные. И почему они разные это, я считаю, главный интеллектуальный вызов, который заслуживает вдумчивого разбора.

Метод. Я не богослов и не миссионер. Я не атеист-воин и не тот, кто считает, что достаточно прочесть Дарвина, чтобы религия испарилась. Я работаю в феноменологической и сравнительной традиции: беру религиозные явления всерьёз, как они сами себя понимают, а потом сравниваю структуры. Это значит, что я не говорю буддизм это просто этика или христианство это просто мифология. Я смотрю, что там внутри, как оно работает, какие несущие конструкции держат здание, и почему в одном здании фундамент онтология, а в другом дхарма. Структурный анализ, компаративистика, немного антропологии, немного истории идей. Ничего нового по отдельности, но в связке и с конкретным фокусом на расхождении Запада и Востока это, мне кажется, ещё не делалось так, как я хочу сделать.

Что эта книга не есть. Она не учебник по религиоведению, где на каждой странице сноска и академический зуд. Она не популярная антирелигиозная агитка, где автор с умным видом объясняет, что все верующие дебилы, а все жрецы мошенники. Она не апология какой-либо конкретной традиции. Если я пишу о христианстве, я не защищаю его и не атакую. Если я пишу о буддизме, я не превращаю его в модную практику осознанности для менеджеров. Я описываю, как это устроено, и пытаюсь понять, почему устроено именно так. Точка.

Кому это адресовано. Любому человеку, который хоть раз в жизни лежал в три часа ночи, смотрел в потолок и думал: а что, чёрт возьми, вообще происходит, зачем всё это, и не пойдёт ли оно всё прахом через сто лет, когда меня не будет. Если вы из тех, кто считает, что религия это для тёмных, а наука всё объяснила, читайте тоже, будет полезно, я покажу, почему наука не объяснила и не объяснит, не потому что она глупая, а потому что объясняет другое. Если вы верующий читайте, возможно, увидите свою традицию в неожиданном ракурсе. Если вы философ или идеологически ангажированный товарищ читайте, потому что в последних главах я буду доказывать, что ваш коммунизм, ваш либерализм, ваш трансгуманизм это тоже религия, просто без ладана и без колоколов.

По поводу интонации. Я пишу так, как говорю, а говорю я без ханжеского жеманства. Если вас коробит от того, что в тексте про Никейский собор встречаются резкие выражения, это, простите, ваша проблема, а не моя. Я не плету кружева и не прячу мысль за эвфемизмами. Если богословы в четвёртом веке резали друг друга из-за одной йоты в слове омоусиос, я так и скажу: резали из-за йоты, и это было чертовски важно для них, и я не имею права делать вид, что это было неважно. Уважение к предмету не в том, чтобы писать о нём шёпотом. Уважение в том, чтобы писать о нём честно.

И последнее. Эта книга не даст вам ответа. Ни на вопрос о Боге, ни на вопрос о смысле, ни на вопрос о том, какая религия правильная. Она даст вам карту. Карту того, как люди в разных точках земли и в разные эпохи строили свои ответы на один и тот же экзистенциальный вызов: мы знаем, что умрём, и нам нужно с этим как-то жить. Запад построил один дом. Восток другой. Наука, философия, идеологии это перестройки, пристройки и попытки снести дом к чёртовой матери и построить новый. Но фундамент везде один: смертная тварь смотрит в бездну и не хочет в неё падать молча.

Поехали.

Глава 1. Первый вызов: анимизм, тотемизм и шаманские практики

Мёртвый неандерталец и первый вопрос

Начнём не с теории, а с конкретной ямы в земле. Сто тысяч лет назад, плюс-минус несколько тысяч, в пещере Шанидар на территории современного Ирака кто-то положил мёртвого сородича в выкопанную канавку и, судя по пыльцевому анализу, обсыпал его цветами. Тысячелистник, василёк, эфедра. Это не доказательство религии в строгом смысле, и любой осторожный археолог скажет вам, что пыльца могла попасть туда случайно, через норы грызунов или ветер. Но давайте честно: даже если цветы не клали намеренно, сам факт того, что тело не бросили гиенам, а аккуратно уложили в грунт, уже говорит о чём-то таком, для чего у нас нет нормального слова. Не религия ещё. Не метафизика. Но какое-то нежелание просто выбросить сородича как падаль.

Мустьерские погребения Ла-Шапель-о-Сен, Ла-Ферраси, Тешик-Таш это не религия. Это прото-религия, или, если хотите, предпосылка. Неандерталец ещё не знает слова душа, не знает дух и не знает, что такое бог. Но он делает нечто, что выходит за рамки утилитарной логики выживания. Зачем тратить калории на рытьё ямы для того, кто уже не встанет и не поможет тебе завалить мамонта? Зачем вообще обращать внимание на мёртвое тело, когда оно уже бесполезно?

Ответ, который я предлагаю в этой книге, простой и одновременно бездонный: потому что неандерталец, как и сапиенс, как и вы, как и я, увидел в мёртвом сородиче себя. Увидел и осознал. Не в смысле испугался в смысле экзистенциально осознал: он тоже станет вот этим. Холодным, неподвижным, бессмысленным куском мяса. И первое, что он сделал с этим пониманием, не побежал, не заорал, а попытался как-то оформить это. Положить в яму. Обсыпать чем-то. Сделать из хаоса смерти хотя бы намёк на порядок.

Вот это и есть зерно. Не догмат, не храм, не жрец. А жест. Жест, который говорит: Это не просто мясо. Это был кто-то. И я тоже буду мясом, и мне страшно, и я не хочу, чтобы со мной обошлись как с мусором. Из этого жеста вырастет всё остальное. Но сейчас только жест.

Верхний палеолит: сапиенс берётся за голову

Перенесёмся на тридцатьсорок тысяч лет назад. Хомо сапиенс уже расселился по планете, неандерталец вымер или растворился, и вот тут начинается то, что археологи называют когнитивной революцией или великим скачком. Появляются пещерные росписи: Ласко, Альтамира, Шове. Появляются фигурки: Венеры с огромными бёдрами, львиноголовый человек из Холенштайна. Появляются сложные погребения с охрой, с бусами из зубов, с инвентарём.

Что это значит для нашего разговора? Это значит, что сапиенс начал символизировать. Не просто видеть льва и убегать, а видеть льва и делать из кости фигурку, которая не лев, но и не не-лев. Которая существует в каком-то третьем пространстве между материальным и воображаемым. В пространстве значения. А где появляется значение, там появляется возможность сказать: За видимым миром есть что-то ещё. Не обязательно бог, не обязательно дух. Просто невидимый слой, который влияет на видимый.

Пещера Шове, тридцать шесть тысяч лет назад. Кто-то рисует на стене стадо лошадей, бизонов, львов. Не для того, чтобы украсить жилище туда не живут, туда надо ползти на четвереньках через узкий лаз. Кто-то лезет в темноту, в грязь, в удушье, чтобы нарисовать зверя, которого не собирается есть. Зачем? Самый осторожный ответ: мы не знаем. Самый вероятный ответ: это ритуал. Это попытка воздействовать на невидимое через видимое. Нарисовать бизона, чтобы бизон появился, или чтобы дух бизона простил тебе, что ты его убил, или чтобы мир, в котором бизоны есть, не прекратился. Мы не знаем точно. Но мы знаем, что это не искусство в нашем смысле. Это не эстетика. Это прото-религия.

Анимизм: всё живое, всё смотрит на тебя, и всем не всё равно

Теперь к понятиям. Термин анимизм ввёл Эдуард Тайлор в 1871 году, и, честно говоря, термин не самый удачный. Он предполагает, что есть какая-то анима, душа, которую первобытный человек вкладывает в камни и деревья. Но это наша проекция. Мы берём нашу категорию душа субстанция, отдельная от тела, индивидуальная, бессмертная и натягиваем на мышление людей, которые ничего подобного не имели.

Что было на самом деле, если мы можем вообще говорить на самом деле про сорок тысяч лет назад? Было переживание мира как тотально одушевлённого. Не в камне живёт душа, а камень это не объект, камень это субъект, камень смотрит, камень помнит, камень может обидеться. Река течёт не потому, что гравитация, река течёт потому, что она хочет течь. Гром гремит не потому, что атмосферный разряд, а потому что кто-то там сердится или играет.

Тайлор, Фрезер, Дюркгейм, Леви-Брюль все они, каждый по-своему, пытались это описать. Леви-Брюль назвал это пралогическим мышлением и тем самым оскорбил половину человечества, потому что никакого пралогического мышления нет. Есть другое логическое. Есть другая онтология, в которой нет разделения на субъект и объект, на живое и неживое, на природу и культуру. Всё в одной каше. И это не примитивность. Это другая конфигурация. Мы потом увидим, как греки и христиане расщепят эту кашу на материю и дух, на тело и душу. А здесь, в палеолите, расщеплять нечего, потому что не было целого, из которого можно было бы вырезать куски.

Практический смысл анимизма: если всё вокруг субъект, то со всем нужно договариваться. Нельзя просто рубить дерево надо спросить. Нельзя просто убить оленя надо извиниться. Нельзя просто взять глину у реки надо оставить что-то взамен. Это не суеверие. Это прото-этика, встроенная прямо в онтологию. Ты не можешь быть безнравственным по отношению к миру, потому что мир не ресурс, а собеседник. И в этом есть такая глубина, которую наша цивилизация с её природными ресурсами и освоением недр благополучно потеряла.

Тотемизм: первый общественный договор, записанный кровью и перьями

Тотемизм это следующий уровень сложности. Если анимизм говорит всё живое, то тотемизм говорит: Наша группа живёт в родстве с конкретным живым существом. Клан Медведя. Клан Ворона. Клан Крокодила. Тотем не бог и не предок в строгом смысле. Это одновременно и то, и другое, и третье, и ни одно из них по отдельности. Тотем это точка, в которой природа и общество ещё не разошлись. Медведь это и животное, и предок, и закон, и идентичность, и табу. Всё сразу.

Зачем это нужно? А затем, что без тотемизма нет общества. Нет механизма, который бы сказал: Ты из Клана Ворона, значит, тебе нельзя жениться на девушке из Клана Ворона, тебе нельзя есть воронье мясо, тебе нельзя убивать ворона без ритуального повода, и ты обязан делиться добычей с членами своего клана. Тотемизм это прото-юриспруденция, прото-этика и прото-идентичность в одном флаконе. Это первый социальный контракт, только записанный не на бумаге, а в мифе, в ритуале, в табу.

Дюркгейм в Элементарных формах религиозной жизни сказал гениальную вещь: тотемизм это не поклонение животному. Это поклонение обществу самому себе, замаскированное под поклонение животному. Когда Клан Крокодила танцует свой танец и рисует крокодила на своём щите, он не крокодила чествует. Он чествует тот факт, что Клан Крокодила существует, что он не распадается, что он сильнее, чем любой отдельный его член. Крокодил это флаг. Символ. А поклоняются не флагу, а тому, что флаг представляет.

Но тут же оговорка: Дюркгейм, при всей его гениальности, редуцирует. Он делает религию эпифеноменом социальной структуры. А это нечестно, потому что для человека Клана Крокодила крокодил не символ. Он реален. Он смотрит. Он помнит. Он может наказать. Редуцировать это к социальной функции значит не уважать предмет. Мы не будем.

Шаман: первый интеллектуал, который вернулся с того света

И вот на этом фоне появляется фигура, без которой не будет ни жреца, ни священника, ни пророка, ни философа. Появляется шаман. Или, если хотите, прототип всех вышеперечисленных.

Кто такой шаман? Это человек, который умеет то, что остальные не умеют: он умеет выходить за пределы видимого мира. В транс, в болезнь, в путешествие по нижнему или верхнему миру. Не важно, как это технически реализуется бубен, мухоморы, сенсорная депривация, монотонное пение, лихорадка. Суть одна: шаман уходит туда, куда остальные не могут, и возвращается с информацией. Со знанием, которого у общины нет.

Почему это важно для истории религии? Потому что это первый случай, когда религиозное знание становится специализацией. До шамана анимизм и тотемизм это знание всех. Каждый знает, что река живая, каждый знает, что медведю надо кланяться. Это не требует специалиста. А вот пойти в нижний мир и договориться с духом-хозяином животных, чтобы тот отпустил оленей на охоту, это работа. Это квалификация. Это то, что не каждый может.

И вот тут начинается разделение труда в сфере невидимого. Шаман не вождь, не воин. Шаман тот, кто говорит с тем, что не видно. И община ему за это платит: едой, уважением, освобождением от обычной работы. Это зерно будущего жречества, будущей церкви, будущей академии, если уж на то пошло. Потому что академия это тоже место, где люди занимаются тем, что нормальному человеку не нужно, и община их за это кормит.

Шаман ещё интересен вот чем: он работает с телом. Его знание не абстрактное. Он болеет, он трясётся, он потеет, он орёт, он блюёт. Его контакт с невидимым это физиология. Не вера в голове, а судорога в мышцах. И это принципиально отличается от того, что будет потом, когда религия станет вероучением, доктриной, набором предложений, в которые надо поверить умом. У шамана ум не повёрнут у шамана тело вывернуто наизнанку. И это, может быть, честнее.

Глава 2. Месопотамия, Египет и первые боги с должностными инструкциями

Города, глина и первые штатные расписания

Палеолит кончился. Не сразу, не везде одновременно, но кончился. Десять тысяч лет назад, плюс-минус пара тысяч, человек на Ближнем Востоке делает нечто, что меняет всё: он перестаёт ходить за едой и начинает её выращивать. Пшеница, ячмень, овца, коза. Оседлость. Деревня. А потом, через несколько тысяч лет, город. Урук, Ур, Эриду, Мемфис, Гелиополь. И вот тут начинается то, чего в палеолите не было: избыток. Еды больше, чем нужно для выживания. А значит, появляются люди, которые не пашут, не пасут, не охотятся. Появляются специалисты: жрец, писец, чиновник, царь.

И вместе с ними появляется новая религия. Не та, где каждый охотник кланяется реке, а та, где есть храм, есть штат, есть расписание ритуалов, есть бухгалтерия жертвоприношений. Боги становятся не просто живыми силами в камнях и деревьях они становятся персонами. С именами, с функциями, с биографиями, с семейными связями. И, что самое главное, с должностными инструкциями.

Месопотамия: Энлиль заведует ветром, Энки пресной водой, и тебе лучше не путать