Бойцовский клуб

Чак Паланик

Бойцовский клуб

перевод — Егоренков А. М.

Кэрол Мидер, которая сносит все мои нехорошие манеры

Благодарности:

Мне хотелось бы поблагодарить следующих людей за любовь и поддержку несмотря на разные, ну, вы понимаете, жуткие вещи, которые иногда случаются.

Айна Джиберт

Джефф Плит

Майка Кифи

Майкл Верн Смит

Сьюзи Вителло

Том Спэнбауэр

Джеральд Говард

Эдвард Хибберт

Гордон Грауден

Деннис Стоуэлл

Линни Стоуэлл

Кен Фостер

Моника Дрейк

Фред Паланик

Глава 1

Тайлер находит мне работу официанта, потом он же сует мне в рот пистолет и говорит: "Первый шаг к бессмертию — это смерть". А ведь долгое время мы с Тайлером были лучшими друзьями. Меня постоянно спрашивают — знаю ли я Тайлера Дердена.

  Ствол пушки уперся мне в глотку, Тайлер заявляет:

— На самом деле мы не умрем.

Языком я чувствую дырочки глушителя, которые мы насверлили в стволе пистолета. Шум от выстрела большей частью возникает из-за расширения газов, плюс легкий "бах" от пули — из-за ее скорости. Чтобы сделать глушитель, нужно просто насверлить дырочек в стволе пушки, много дырочек. Тогда газ выйдет через них, и скорость пули упадет ниже сверхзвуковой.

Насверлишь дырочек неправильно — пистолет разорвет тебе руку.

— Это не смерть на самом деле, — продолжает Тайлер. — Мы станем легендой. И не состаримся.

Отпихиваю ствол языком за щеку и говорю, — "Тайлер, это прям как про вампиров".

Здания под нами не станет через десять минут. Берешь одну часть 98-процентного концентрата дымящей азотной кислоты и смешиваешь с тремя частями серной кислоты. Делать это надо на ледяной бане. Потом пипеткой добавляешь глицерин, капля по капле. Получаешь нитроглицерин.

Я знаю об этом, потому что это известно Тайлеру.

Смешиваешь нитроглицерин с опилками — получаешь милую пластиковую взрывчатку. Многие мешают его с ватой и добавляют горькой соли, в качестве сульфата. Тоже получается. Некоторые — используют смесь парафина и нитроглицерина. Как по мне, парафин вообще никогда не срабатывает.

И вот, я с Тайлером на верхушке Паркер-Моррис Билдинг, у меня во рту торчит пистолет; и мы слышим, как бьется стекло. Смотрим через бортик. Облачный день, даже на этой верхотуре. Это самое высокое в мире здание, и на такой высоте всегда холодный ветер. Здесь настолько тихо, что возникает чувство, будто ты — одна из тех обезьян-космонавтов. Делаешь маленькую работу, которой обучен.

Потяни за рычаг.

Нажми на кнопку.

Не понимая ничего из своих действий, а потом раз — и смерть.

С высоты в сто девяносто один этаж заглядываешь через бортик, — а улица внизу покрыта мохнатым ковром стоящих и смотрящих вверх людей. Стекло бьется в окне под нами. Окно взрывается осколками сбоку здания, потом высовывается шкаф для бумаг, большой, как черный холодильник, — прямо под нами этот шкаф с картотекой на шесть ящиков выползает из отвесной грани здания и падает, медленно вращаясь, и падает, уменьшаясь вдали, и падает, исчезая в сбившейся в кучу толпе.

Где-то внизу, на каких-то этажах из ста девяносто одного, буйствуют обезьяны-космонавты из Подрывного Комитета Проекта Разгром, уничтожая историю до кусочка.

Есть старая поговорка, мол, мы всегда причиняем боль тем, кого любим, — так вот, знаете, у этой палки два конца.

Когда во рту торчит пистолет, и его ствол воткнут между зубами, речь сводится к мычанию.

У нас осталось десять минут.

Еще одно окно в здании взрывается, и разлетаются осколки, сверкая в воздухе, как стая голубей, потом темный деревянный стол, подталкиваемый Подрывным Комитетом, высовывается из здания дюйм за дюймом, вдруг кренится, соскальзывает, и, в конце концов, став на время сказочным летающим предметом, теряется в толпе.

Паркер-Моррис Билдинг не станет через девять минут. Когда берешь нужное количество гремучей смеси и наносишь на опоры фундамента чего угодно — можно свалить любое здание в мире. Нужно только тщательно, плотно обложить и затрамбовать это дело мешками с песком, чтобы сила взрыва ушла в опоры, а не рассеялась по подвальному гаражу вокруг них.

Такие технические тонкости не найти во всяких там учебниках истории.

Три способа изготовить напалм. Первый: можно смешать равные части бензина и замороженного концентрата апельсинового сока. Второй: можно смешать равные части бензина и диетической колы. Третий: можно растворять в бензине размолотый кошачий кал*, пока смесь не загустеет.

Спросите меня, как изготовить нервно-паралитический газ. О, или эти, бешеные автобомбы.

Девять минут.

Паркер-Моррис Билдинг рухнет, все его сто девяносто и один этаж, медленно: так дерево валится в лесу. Бревно. Можно свалить все, что угодно. Странно подумать, что место, где мы находимся, станет лишь отметкой в пустом небе.

Мы с Тайлером у бортика крыши, у меня во рту пистолет, и я с интересом думаю, насколько он грязен.

Напрочь забываем обо всей убийственно-суицидальной затее Тайлера, и смотрим, как еще один шкаф для бумаг выскальзывает сбоку здания, и его ящики в воздухе выкатываются наружу; стопки бумаги подхватывает воздушный поток и уносит ветер.

Восемь минут.

Потом дым: дым начинает валить из разбитых окон. Команда подрывников пустит в ход первичный заряд примерно через восемь минут. Первичный заряд взорвет основной, опоры фундамента рухнут, и серия снимков Паркер-Моррис Билдинг попадет во все учебники истории.

Серия снимков из пяти фиксированных картинок. Вот — здание стоит. Вторая картинка — здание будет снято под углом в восемьдесят градусов. Потом угол в семьдесят градусов. Здание под углом в сорок пять градусов на следующей картинке, когда каркас начинает сдавать, и башня образует небольшую дугу по линии его сгиба. Последний снимок — башня, все сто девяносто один ее этаж, обрушится на национальный музей — вот истинная цель Тайлера.

— Сейчас этот мир наш, и только наш, — говорит Тайлер. — А все те древние — мертвы.

Знай я, как все повернется — я сейчас тоже с огромным удовольствием был бы мертв и уже на небесах.

Семь минут.

В вышине, на вершине Паркер-Моррис Билдинг, с пистолетом Тайлера во рту. Столы, шкафы-картотеки и компьютеры метеоритным дождем летят на окружившую нас толпу, дым клубится из разбитых окон, в трех кварталах дальше по улице команда подрывников смотрит на часы, — и в это время мне подумалось, что все здесь: пистолет, анархия, взрыв, — как-то связано с девушкой по имени Марла Сингер.

Шесть минут.

У нас что-то типа треугольника. Мне нужен Тайлер. Тайлеру нужна Марла. Марле нужен я. Мне не нужна Марла, а Тайлер больше не нуждается в моем обществе. Тут речь не о любви, как роде пристрастия. Тут речь о собственности, как о субъекте владения.

Без Марлы Тайлер остался бы ни с чем.

Пять минут.

Может, мы станем легендой, может, не станем. Хотя нет, говорю, погодите.

Где и кем был бы Иисус, если бы никто не написал евангелия?

Четыре минуты.

Языком отпихиваю ствол пистолета за щеку и говорю: "Ты хочешь стать легендой, Тайлер, дружище, — так я сделаю тебя легендой. Я был рядом с самого начала".

Я помню все.

Три минуты.

Глава 2

Большие руки Боба были сомкнуты в объятья, чтобы меня удержать, и я оказался зажатым в темноте между теперешними потными титьками Боба, висячими, огромных размеров, — наверное, такие же громадные мы представляем себе у Бога. Вокруг подвал церкви, он полон народу, каждый вечер мы встречаемся: это Арт, это Пол, это Боб. Здоровенные плечи Боба наводили меня на мысль о линии горизонта. Густые светлые волосы Боба были похожи на результат применения крема для укладки, надпись на котором гласит "скульпторный мусс", — очень густые и светлые, и очень ровно расчесаны.

Его руки обвили меня, ладонь прижимает мою голову к его нынешним титькам, выросшим из бочкообразной груди.

— Все будет хорошо, — говорит Боб. — Теперь ты поплачь.

От колен до макушки я ощущаю химические реакции внутри Боба, переваривающие пищу и перегоняющие кислород.

— Может, они успели все удалить, — говорит Боб. — А может, опухоль доброкачественная. При семиноме у тебя почти стопроцентный шанс выжить, — плечи Боба поднимаются в протяжном вздохе, потом падают рывками, падают, падают под судорожные всхлипы. Поднимаются со вздохом. Падают, падают, падают.

Я хожу сюда каждую неделю уже два года, и каждую неделю Боб заключает меня в объятия, и я плачу.

— Поплачь, — говорит Боб, и вздыхает, и всхлип, всхлип, всхлипывает. — Давай, поплачь.

Большое влажное лицо укладывается на моей макушке, и я теряюсь где-то внутри. Это тот момент, когда я плачу. То, что надо — плакать в окутывающей тебя темноте, замкнувшись внутри кого-то другого, когда видишь, что все, чего ты когда-либо сможешь добиться, в итоге окажется грудой хлама.

Все, чем ты когда-либо гордился, будет выброшено прочь.

И я теряюсь где-то внутри.

Похоже на состояние сна, в которое я не погружался уже неделю.

Вот так я повстречал Марлу Сингер.

Боб плачет, потому что шесть месяцев назад ему удалили яички. Потом гормональная терапия. Из-за чрезмерного потребления тестостерона у Боба выросли титьки. Когда уровень тестостерона поднимается слишком высоко, организм вырабатывает эстроген, чтобы достичь баланса.

Я плачу в этот момент, потому что жизнь сейчас превращается в ничто, даже не совсем в ничто — в забвение.

Слишком много эстрогена — и у тебя вырастет сучье вымя.

Плакать легко, когда осознаешь, что все любимые тобой, рано или поздно тебя отвергнут, или же умрут. На достаточно большом отрезке времени вероятность выживания для каждого из нас близка к нулю.

Боб любит меня, потому что думает, что мне тоже удалили яички.

В Епископальной Церкви Святой Троицы, в подвале, среди клетчатых диванов из магазина недорогой мебели, где-то двадцать мужчин и только одна женщина, все парами, прильнули друг к другу, большая часть рыдает. Некоторые наклонились вперед, прижались ухо к уху, как борцы в захвате. Мужчина в паре с единственной женщиной пристроил локти ей на плечи, — оба локтя с обеих сторон ее головы, голова ее между его рук, и плачущее лицо уткнулось ей в шею. Лицо женщины повернуто вбок, рукой она подносит ко рту сигарету.

Подсматриваю сквозь подмышку Большого Боба.

— Всю свою жизнь, — плачет Боб. — Зачем я все делаю — не знаю.

Единственная женщина здесь, в "Останемся мужчинами вместе", в группе психологической поддержки для больных раком яичек, — и эта женщина курит сигарету под бременем чужого горя, и ее глаза встречаются с моими.

Симулянтка.

Симулянтка.

Симулянтка.

Короткие матово-черные волосы, большие глаза, как у персонажей японских мультфильмов; бледная и худая, с болезненным оттенком кожи, в платье с орнаментом из темных роз, эта женщина объявлялась также в моей группе поддержки больных туберкулезом по вечерам в пятницу. Она была за круглым столом больных меланомой по вечерам в среду. Под вечер по понедельникам она была в разговорной группе для больных лейкемией "Стойко верящие". Пробор по центру прически у нее — просвет белой кожи головы, как изогнутая молния.

У всех групп поддержки, которые удается разыскать, названия звучат причудливо и торжественно. Моя группа кровяных паразитов по вечерам во вторник называется — "Свобода и чистота".

Группа по мозговым паразитам, в которую я хожу, называется "Высшее и предначертанное".

И днем в воскресенье, в "Останемся мужчинами вместе", в подвале Епископальной Церкви Святой Троицы, эта женщина снова здесь.

И что еще хуже — я не могу плакать, когда она пялится.

У меня должна быть возможность предаться любимому делу — плакать в объятьях Большого Боба, без тени надежды. Любой из нас постоянно так вкалывает. Тут единственное место, где мне когда-либо удавалось полностью расслабиться и успокоиться.

Здесь мой отпуск.

В свою первую группу психологической поддержки я пошел два года назад, после очередного визита к врачу с жалобой на бессонницу.

Я не спал три недели. Три недели без сна — и все вокруг становится призрачным и бестелесным. Врач сказал: "Бессонница — это всего лишь симптом. Симптом чего-то большего. Найдите, что в самом деле не так. Прислушайтесь к своему телу".

Мне просто хотелось уснуть. Мне хотелось маленьких голубых 200-миллиграмовых капсул амитала натрия. Мне хотелось голубых пулевидных капсул туинала, красного как помада секонала.

Доктор посоветовал попить валерианки и побольше двигаться. Мол, в итоге смогу спать.

Лицо у меня помято, на нем синяки от недосыпания, оно превратилось во что-то вроде ссохшегося фрукта. Меня можно было даже принять за труп

Врач сказал, что если мне хочется увидеть настоящие человеческие страдания, то стоит прокатиться в Первую Методистскую вечером в четверг. Увидеть, что такое мозговые паразиты. Увидеть, что такое дегенеративные болезни кости. Органические дисфункции мозга. Увидеть сборище больных раком.

Ну, я и поехал.

В первой группе, куда попал, нас всех знакомили: это Элис, это Бренда, это Дауэр. Все улыбаются, у всех к вискам будто приставлены невидимые пистолеты.

Никогда не называю свое настоящее имя в группах психологической поддержки.

Маленький скелет женщины по имени Клоуи с печально и пусто свисающей кормой брюк. Клоуи рассказывает мне, что самое худшее в ее мозговых паразитах то, что никто не хочет с ней секса. Вот такой она была, настолько близкой к смерти, что по полису страховки жизни ей было выплачено шестьдесят пять тысяч баксов; и все, чего хотела Клоуи — один раз напоследок заняться любовью. Ничего личного, только секс.

Что ответил бы парень? Я имею в виду — что тут вообще скажешь?

Весь путь умирания начался для Клоуи с легкой усталости, а теперь ей слишком наскучил процесс лечения. Порнофильмы, — у нее дома, на квартире были порнофильмы.

Во время Французской революции, рассказала мне Клоуи, женщины в тюрьмах, — герцогини, баронессы, маркизы, все подряд, — были готовы трахаться с любым мужиком, который на них заберется. Клоуи дышала мне в шею. "Заберется", ну, ясно мне? "Поскачет". Они все время проводили за траханьем.

"La petite mort", "маленькая смерть", как выражаются французы.

У Клоуи были порнофильмы, если мне интересно. Амил-нитраты. И смазка.

В обычном случае у меня возникла бы эрекция. Но ведь наша Клоуи — облитый воском скелет.

С тем, как Клоуи выглядит — у меня ничего не возникает. Ну, не совсем ничего. Ее плечо по-прежнему касается моего, когда мы садимся в круг на ворсистый ковер. Была очередь Клоуи вести нас в направленную медитацию, и она рассказывала, ведя нас в сад безмятежного спокойствия. Она провела нас по холму в дворец с семью дверями. Внутри дворца семь дверей: зеленая, оранжевая дверь; и Клоуи рассказывала, как мы открываем каждую из них; голубая, белая, красная дверь; и что мы обнаруживаем за ними.