Удушье

Чак Паланик

Удушье

Перевод — А. Егоренков

Забитым. На все времена.

Глава 1

Если вы собираетесь читать это — лучше не надо.

После парочки страниц вам здесь быть не захочется. Так что забудьте. Уходите. Валите отсюда, пока целы.

Спасайтесь.

Там сейчас по ящику точно идет что-нибудь интересное. Или, раз уж у вас так навалом времени, пойдите в вечернюю школу. Выучитесь на врача. Станьте кем-нибудь. Пригласите себя поужинать. Покрасьте волосы.

Жизнь-то проходит.

То, что творится здесь, с самого начала выведет вас из себя. А дальше оно становится все хуже и хуже.

Здесь вы найдете глупую историю про глупого маленького мальчика. Глупую правду жизни такого человека, с которым вам не захочется знакомиться. Представьте себе: малолетняя отморозь под вершок ростом, на голове сноп русых волос, зачесанных с пробором на одну сторону. Представьте: малолетний говняный сопляк улыбается со старых школьных фоток, обнажая отсутствующие местами молочные зубы и первый криво вылезающий взрослый. Представьте себе, он одет в дебильный свитер в желто-голубую полоску, праздничный свитер, который был его любимым. Даже в том возрасте, представьте, он уже грызет свои педерастические ногти. Его любимая обувь — кеды. Любимая еда — сраные корн-доги.

Представьте себе, что этот малолетний сопляк едет, не пристегнувшись, после обеда, в украденном школьном автобусе, с мамочкой. Только возле их мотеля припаркована машина полиции, поэтому мамуля молча пролетает мимо на скорости шестьдесят-семьдесят миль в час.

Здесь рассказ про глупого малолетнего проныру, который, это уж точно, был чуть ли не тупейшим мелким хамоватым плаксой и стукачом-ябедой из всех, живших на свете.

Про малолетнего говнюка.

Мамуля говорит:

— Надо поторопиться, — и они въезжают на холм по узкой тропе, задние колеса у них виляют туда-сюда на льду. В свете фар снег кажется голубым, заполняет воздух у обочины дороги, идущей сквозь темный лес.

Представьте себе, что все это — его вина. Малолетнего недоноска.

Мамуля останавливает автобус, чуть не доезжая до подножья скалистого утеса, и свет фар сияет, отражаясь от его белой грани, а она говорит:

— Вот досюда-то нам и надо, — и слова испаряются в воздух белым облаком, которое наглядно демонстрирует глубину ее легких.

Мамуля ставит парковочный тормоз и разрешает:

— Можешь выйти, но куртку оставь в автобусе.

Представьте себе, что этот глупый недомерок позволяет мамуле поставить себя во фронт перед школьным автобусом. Что этот подлый мелкий Бенедикт Арнольд стоит, молча глядя в сияние фар, и дает мамуле стянуть с себя через голову свой любимый свитер. Что этот трусливый малолетний нытик торчит молча полуголый под снегом, пока мотор автобуса тарахтит, и эхо отражается от скал, а мамуля исчезает где-то в ночи и холоде позади него. Фары слепят его, а шум мотора перекрывает все звуки деревьев, трущихся друг об друга на ветру. Воздух слишком морозный, чтобы вдыхать больше глотка за раз, поэтому эта малолетняя слизистая мембрана пытается дышать вдвое чаще.

Он не убегает. Он вообще ничего не делает.

Откуда-то позади слышен мамочкин голос:

— Теперь, что бы ты ни творил, не вертись.

Мамуля рассказывает ему, мол, когда-то давно, в Древней Греции, жила-была прекрасная девушка, дочь гончара.

Как обычно, когда она выбирается из тюрьмы и приходит его забрать, малыш и мамуля каждую ночь проводят в очередном мотеле. Все их блюда — это фаст-фуд, и каждый день, целыми днями, они за рулем. Сегодня за ланчем малыш пытался съесть свой корн-дог, а тот был еще очень горячий, и он заглотил почти весь, но тот застрял, и он не мог ни дышать, ни заговорить, пока мамуля обежала стол со своего места.

Потом две руки обхватили его сзади, оторвали от пола, и мамуля зашептала:

— Дыши! Дыши, черт возьми!

После этого малыш заплакал, а весь ресторан столпился вокруг.

В этот миг казалось, что целому миру небезразлично то, что с ним случилось. Все люди вокруг обнимали его и гладили по голове. Все спрашивали, все ли с ним в порядке.

Казалось, что этот миг мог бы тянуться вечно. Что стоит рисковать жизнью, чтобы заработать любовь. Что нужно подойти к самой черте смерти, чтобы получить хоть какое-то спасение.

— Хорошо. Вот, — сказала мамуля, вытирая ему губы. — Теперь я дала тебе жизнь.

В следующий миг официантка опознала его по фотографии на старом пакете из-под молока, а потом мамуля везла гнусного малолетнего нытика обратно, в номер мотеля, на скорости семьдесят миль в час.

На обратном пути они съехали с шоссе и купили баллон черной краски.

Даже после такой беготни они добрались только в глубину ничто, в глубину ночи.

Теперь этот глупый мальчик слышит, как мамуля гремит позади баллоном краски: когда она трясет его, камешек внутри бьется о разные концы, — а мамуля рассказывает, что древнегреческая девушка была влюблена в юношу.

— Но тот юноша был из других краев и должен был туда вернуться.

Доносится шипение, и маленький мальчик чует запах краски. Мотор автобуса меняет тон, глухо ухает, а потом тарахтит быстрее и громче, и автобус немного трясется, покачиваясь на покрышках.

И в ту ночь, когда юноша и девушка в последний раз были вместе, рассказывает мамуля, девушка принесла с собой лампу и поставила ее так, чтобы тень возлюбленного падала на стену.

Краска из баллона замолкает, потом шипит снова. Сначала короткое шипение, потом длинное.

А мамуля говорит, что девушка обвела тень возлюбленного по контуру, чтобы у нее навсегда осталось свидетельство того, как он выглядел, документация этого текущего момента, последнего момента, в котором они будут вместе.

Наш малолетний плакса продолжает молча смотреть, уткнувшись в сияние фар. Глаза у него слезятся, и закрыв их, он видит сияние огней в красном цвете, прямо сквозь веки, сквозь собственную плоть и кровь.

А мамуля говорит, что на следующий день возлюбленный девушки ушел, но его тень по-прежнему была на месте.

На секундочку малыш оглядывается назад, где мамочка обводит по контуру его глупую тень на грани утеса, только мальчик стоит так далеко, что его тень получается на голову выше матери. Его тощие ручонки кажутся широкими в обхвате. Его кряжистые ножки — длинными и вытянутыми. Узенькие плечи — широко расправленными.

А мамуля говорит ему:

— Не смотри. Не шевели ни мышцей, иначе испортишь всю мою работу.

И это придурковатое малолетнее трепло отворачивается смотреть на фары.

Шипит баллон с краской, а мамуля говорит, что до греков никто не знал живописи. Вот так было изобретено рисование картин. Рассказывает историю о том, как отец девушки при помощи контура на стене воссоздал глиняный вариант юноши, и вот так изобрели скульптуру.

На полном серьезе, мамуля сказала ему:

— Искусство никогда не приходит со счастьем.

Вот так рождаются условности.

И вот малыш стоит и дрожит в сиянии фар, пытаясь не шевелиться, а мамуля продолжает работу, рассказывая здоровенному силуэту, что когда-нибудь тот научит людей всему, чему она его научила. Когда-нибудь он станет врачом и будет спасать людей. Возвращать им счастье. Или даже что-то больше счастья — покой.

Его будут уважать.

Когда-нибудь.

И ведь даже после того, как Пасхальный Кролик оказался враньем. Даже после Санта-Клауса, Зубной Феи, святого Кристофера, ньютоновой физики и атомной модели Нильса Бора, этот глупый-преглупый малыш все еще верил мамочке.

Когда-нибудь, когда станет большим, рассказывала мамуля силуэту, малыш вернется сюда и увидит, что как раз дорос до контура, который она запланировала для него в эту ночь.

Голые руки малыша тряслись от холода.

А мамуля сказала:

— Совладай с собой, черт возьми. Стой смирно, или все испортишь.

И малыш пытался ощутить тепло, но какими бы яркими не были фары, они ни капли не грели.

— Мне нужно сделать четкий контур, — поясняла мамуля. — Будешь дрожать — окажешься размытым.

Только по прошествии многих лет, когда этот глупый малолетний бездельник закончил с отличием колледж, и зарабатывал себе горб, чтобы поступить на медицинский факультет Южно-Калифорнийского Университета, — когда ему стукнуло двадцать четыре, и он был на втором курсе медфака, когда его мать положили в больницу, а его назначили опекуном, — только тогда на эту безвольную малолетнюю тряпку снизошло озарение, что стать сильным, богатым и внушительным — дело только половины жизненного пути.

А сейчас уши малыша болят от холода. Он чувствует, что задыхается, и у него кружится голова. Узенькая грудь этого малолетнего стукача вся в мурашках гусиной кожи. Его соски торчат от холода маленькими красными прыщиками, а малолетний эякулянт говорит себе: "На самом деле я это заслужил".

А мамуля просит:

— Постарайся хотя бы стоять ровно.

Малыш отводит плечи назад, и представляет, что фары — строй солдат на расстреле. Он заслуживает воспаление легких. Он заслуживает туберкулез.

См. также: Гипотермия.

См. также: Тифозная лихорадка.

А мамочка говорит:

— Завтра с утра меня уже не будет рядом, и донимать тебя будет некому.

Мотор автобуса крутится вхолостую, извергая длинный смерч синего дыма.

А мамочка говорит:

— Поэтому стой ровно и не заставляй тебе всыпать.

И ведь ступудово: это малолетнее отребье заслуживало того, чтобы ему всыпали. Он заслуживал все, что бы ни получил. Этот задуренный малолетний баран, который на полном серьезе считал, что будущее может стать лучше. Если просто достаточно поработать. Если достаточно много учиться. Бегать достаточно быстро. Все пойдет на лад, и жизнь к чему-то сложится.

Налетает порыв ветра, и сухая снежная крупа сыплется с деревьев, вонзаясь каждой снежинкой ему в уши и щеки. Снег все тает между шнурков обуви.

— Увидишь, — говорит мамуля. — Это будет стоить того, чтобы чуть потерпеть.

Это станет историей, которую он сможет рассказать собственному сыну. Когда-нибудь.

Древняя девушка, рассказывает мамуля, больше ни разу не видела своего возлюбленного.

А малыш настолько глуп, что может думать, будто какая-то картина, статуя или история могут как-нибудь заменить любимого человека.

А мамуля говорит:

— У тебя еще столько впереди.

Глотать трудно, но это ведь был глупый, ленивый, позорный маленький мальчик, который стоял и дрожал молча, щурясь на сияние и рычание, и который думал, что будущее окажется прямо светлым-разсветлым. Представьте человека, который взрослеет настолько идиотом, что даже не знает, что надежда — просто очередная фаза, из которой рано или поздно вырастают. Который считает, будто можно создать что-то, — что угодно, — что продлится вечно.

Кажется глупым даже припоминать эти вещи.

Так что повторюсь: если вы собрались читать это — не надо.

Здесь не про кого-то храброго, доброго и преданного. Не про того, в кого вам захочется влюбиться.

Просто чтоб вы знали: читаете вы полную и безжалостную исповедь человека с зависимостью. Ведь почти во всех программах реабилитации из двенадцати шагов, на четвертом шаге нужно составить опись собственной жизни. Каждый уродский, говеный момент своей жизни нужно взять и записать в блокнот. Полный перечень преступлений. Таким образом, каждый грех окажется у вас точно на кончике пера. А потом надо все их загладить. Это касается алкоголиков, злостных наркоманов и обжор в той же мере, в какой и сексуально озабоченных.

Таким образом, можно в любое желаемое время вернуться назад и пересмотреть все худшее в своей жизни.

Потому что, говорят, кто забывает прошлое, тот обречен повторять его.

Так что если вы это читаете, скажу честно: вас ничего из этого не касается.

Тот глупый маленький мальчик, та холодная ночь, — все оно со временем станет лишь новым идиотским дерьмом, о котором можно думать во время секса, чтобы не спустить заряд раньше времени. Это если вы парень.

Мамочка говорит нашему слабенькому малолетнему дристуну:

— Подержись еще немножечко, просто будь чуть упорнее, и все будет хорошо.

Ха!

Мамуля, которая говорила:

— Когда нибудь это будет стоить всех наших усилий, я обещаю.

И наш малолетний обсос, наш глупый-преглупый маленький сосунок, который стоял все то время на месте и трясся полуголый под снегом, и в самом деле веря, что кто-то способен даже пообещать нечто настолько невероятное.

Так что если вы считаете, что оно пойдет вам на пользу...

Если вы считаете, что вам вообще что-нибудь пойдет на пользу...

Считайте, пожалуйста, что это ваше последнее предупреждение.

Глава 2

Уже успело стемнеть, и начался дождь, пока я добрался до церкви, а Нико тут как тут, ждет, пока откроют боковую дверь, от холода обхватив бока руками.

— Потаскай это для меня с собой, — говорит она, вручая мне пригоршню шелка.

— Всего пару часиков, — просит она. — У меня нету карманов.

Она одета в куртку из какой-то искусственной рыжей замши с воротом ярко-рыжего меха. Из-под той торчит подол платья в цветочек. Колготок на ней нет. Она взбирается по сходням ко двери церкви, осторожно переставляя развернутые в стороны ноги в туфлях на черной шпильке.

То, что она дала мне — теплое и сырое.

Это ее трусики. А она улыбается.

За стеклянными дверьми женщина, которая елозит туда-сюда шваброй. Нико стучится в стекло, потом показывает на свои наручные часы. Женщина окунает швабру в ведро. Поднимает ее и выжимает тряпку. Прислоняет швабру ручкой к двери и выуживает из халата связку ключей. Открывая дверь, женщина кричит через стекло.

— Ваши сегодня в комнате 234, — объявляет женщина. — В классе воскресной школы.

Сейчас на стоянке куда больше народу. Люди взбираются по сходням, говорят "привет", а я заталкиваю трусики Нико в карман. Позади меня люди вприпрыжку пролетают несколько ступеней, чтобы поймать дверь, пока та не захлопнулась. Хотите верьте, хотите нет, но все здесь вам знакомы.

Эти люди — легенды. О каждом из этих мужчин и женщин вы слушали истории на протяжении многих лет.

В 1950-х ведущий производитель вакуумных пылесосов попробовал немного усовершенствовать дизайн. Они добавили крутящийся пропеллер из острых как бритва лезвий, установленный в шланге на глубине в несколько дюймов. Напор воздуха раскручивает лезвия, а те порубят любую пылинку, нитку или шерстинку домашнего питомца, которая могла бы застрять в шланге.

По крайней мере, так гласил проект.

А случилось то, что куча этих мужчин прискакала в неотложку с изувеченными членами.

По крайней мере, так гласит миф.

Старая городская легенда, про вечеринку с сюрпризом для хорошенькой домохозяйки: как все ее друзья и родственники спрятались в одной комнате, а когда ворвались и заорали "С днем рожденья!", то обнаружили ее вытянувшейся на диване, а семейная собака слизывала арахисовое масло у нее между ног...