Обручальница

Памяти Анроса и Огонька.

Сплела венок из ранних слез, из вешних снов,

Из нежных вздохов, из осенних холодов,

Из испытаний, что дарует щедро Рок,

Сплела венок.

Сплела венок из листопадов и дождей,

Из улетевших птиц, разбитых фонарей,

И из росы, знобящей кожу босых ног

Сплела венок.

Сплела венок из палых листьев и мечты,

Из слов потерянных и вещей немоты,

Из света, уводящего во тьму,

Сплела — кому?

Перед самым рассветом вода в омуте теплее молока, тонкий туман стелется над водою, цепляясь за ветки ракит и оседая на узких серебристых листьях прозрачными слезами. Такая тишина вокруг — не всплеснет, испугавшись собственной тени, бестолковая уклейка, не уронит листок плакучая ива, и даже река на перекате не течет — сонно переливается, без журчания, без звона...

Эти предрассветные часы я люблю больше всего. Тело словно растворяется в парной теплоте воды, косы, расплетенные шаловливыми струйками, черными змейками скользят по груди, расплываются вокруг головы пушистым облаком, щекочут спину, раскинутые руки... Вода обнимает ласково, нежно, как мать обнимает задремавшее дитя, покачивает еле-еле, чтобы не потревожить чуткого сна, целует, едва касаясь теплыми губами...

Я готова лежать так вечно — повернувшись на спину, всецело доверившись ласковым ладоням воды, глядя сквозь редкий туман на бледнеющие звезды...

Но сказка вечно не длится. Вот уже река на перекате начинает вызванивать тонко, вот крупная рыба гулко ударила хвостом, уходя в глубину с мелководья — я всем существом своим ощущаю стремительное движение тугого тела, закованного в серебряную чешуйчатую броню... Вот запели комары, танцуя в утреннем воздухе...

Я тоже начинаю танцевать.

Солнца пока не видно, но его лучи уже окрашивают туман в нежный цвет лепестков дикой розы. Уже все вокруг замерло в преддверии восхода, я сердцем чувствую, как в каждой капле воды, в каждой росинке, в каждой травинке и веточке, в каждой прядке тумана копится, зреет, готовится хлынуть вон ликующее, пьянящее, сводящее с ума торжество — солнце! Здравствуй, солнце!!!

Ликование переполняет и меня, просится наружу, и я ускоряю танец. Я танцую всем телом, руками, глазами, волосами. Я танцую с речными струями, с ветками ракит, с рыбами, поднимающимися со дна, с кувшинками, раскрывающими бледные лепестки...

Я танцую...

Нежиться вечером на траве тоже очень приятно. Огромный сияющий диск солнца медленно скользит, стекает за черту горизонта, на него можно смотреть, не щурясь. Постепенно смолкают птицы, засыпают рыбы, ветер тихо укладывается в траву, и только кузнечики еще долго рассыпают сухой стрекот, но вот стихает и он, и вокруг воцаряется великое безмолвие сумерек.

Эти мгновения тишины, когда гаснут на западе последние отблески света, тоже по-своему торжественны, но это величие не радости, а печали и надежды. Совсем скоро в ракитнике выведет замысловатую трель соловей, ему откликнется лягушачий хор из ближней камышовой протоки, подхватит выпь... но сейчас все замерло. Солнце...

До встречи, солнце...

Вот чего я не люблю, так это когда меня беспокоят в такое время. Даже не спросив разрешения! Просто подходят, садятся рядом и выдают ужасную банальность.

— Какой чудесный вечер, правда?!

Чудесный. Был. Пока мне его не испортили.

— Я видел тебя утром. Ты купалась в омуте... здорово плаваешь!

У меня расширяются глаза. Он что, не знает, кто я?! Откуда он взялся, этот юный болван?! Кто позволил ему ходить к омуту, да еще утром, да еще ничего не объяснив?! Поймаю — утоплю!!!

— Уже прохладно, ты не замерзла?

И накинул мне на плечи свой плащ. А из плаща вывалился ворох мокрых кувшинок.

Мне стало плохо. Он, видимо, хотел меня порадовать. Все женщины любят, когда им дарят цветы. Вот только я предпочитаю, чтобы мне их дарили... иначе. И только раз в году... Как мне теперь танцевать без кувшинок?

— Это тебе! — он всучил мне свою добычу. Потом всмотрелся в мое лицо. И слегка опешил: — Эй, ты что, не рада?..

Я молча сбросила плащ, спустилась к омуту и бережно опустила в воду кувшинки. Нахал обиженно сопел у меня за спиной.

— Так они проживут еще немного, — тихо сказала я. — Пожалуйста, больше не рви кувшинки. Я этого не люблю.

— Почему? — удивился он. — Наши девчонки от радости визжат, когда им такие букеты дарят!

Наши девчонки если и завизжат, то только от ужаса. Когда представят, что я с ними сделаю из-за сорванных кувшинок. Он что, нездешний? В какой-то мере это его извиняет, конечно...

— Я не ваши девчонки, — отрезала я. Потом мягче добавила: — Посмотри, какие они красивые, когда живые. Когда цветут на воде... А ты их сорвал. Через час они завянут и превратятся в охапку мокрой грязной травы. И все... Живыми можно любоваться бесконечно. Живыми могут любоваться все. А ты их убил. Отнял столько радости и у меня, и у людей...

Он смутился. Значит, не безнадежен. Я вернулась на берег. Вечер был безнадежно испорчен, но в воду пока не хотелось. Конечно, если он не отвяжется, все-таки придется нырять...

— Странная ты, — сказал он, садясь рядом и снова накидывая на меня свой плащ. — Слушай, а почему я тебя ни разу в селении не встречал?

Я пожала плечами.

— Потому что я там не бываю.

— Так ты тоже не здешняя?! — неожиданно обрадовался он.

Тоже? Вот оно как. И откуда ж ты взялся, голубь залетный?

— Здешняя. Просто живу не в селе.

— А где? — живо заинтересовался парень. — Тут что, рядом еще селение есть?

— А тебе зачем знать?

— Просто, — пожал он плечами. — Интересно. Я тут впервые, дядюшка у меня здесь живет. Вот, приехал погостить. Только село маленькое, я в два дня все наизусть выучил. Работы сейчас почти никакой, только сад поливать, — ну, дядюшка туда воду из ручья провел, всех-то дел заслонку поднять да потом опустить... А чем еще тут займешься? Местные все больше по глине, по камню работают, я этому не обучен. Я сам по дереву, — сознался он, — только тут деревья другие. Вот, пошел посмотреть, попробовать, может, найду что подходящее.

— А что тебе нужно? — уже приветливее спросила я. Если парень не от безделья шатается и подглядывает, а по делу забрел, это уже совсем по-другому выглядит. — Если ты из прута плетешь, то за излукой внизу есть плакучие ивы, как раз для корзин. Если по тесу работаешь, тут без сосенок не обойтись. Береза и липа у нас не растут, туесов не наделаешь. А если ты резчик, то опять же смотря какой. На фигурную резьбу дуб годится, та же ива, а на тонкую, ажурную, лучше чинары или бука не найдешь. Яблоня еще хороша, но ее тебе рубить никто не позволит.

— Чинара?! — подпрыгнул парень. — Где?!

— А вон за той горушкой, махнула я рукой. — Сейчас не ходи, шею свернешь. Темно уже. Ступай-ка домой, а то заблудишься.

— Может, я лучше тут останусь?..

Еще чего!

— Нет уж, лучше ты пойдешь домой. А то дядюшка тебя, наверное, с собаками уже ищет. Да и... нельзя тебе здесь оставаться.

— Почему?

— Потому что я тоже сейчас ухожу. И за мной тебе лучше не ходить. И еще...

— Да?

— Не рви кувшинки. Наши девушки этого не любят.

Я полагала, что больше своего случайного знакомого не увижу. Наверняка проболтается о том, как мы с ним беседовали, местные жители ему доходчиво втолкуют, кто я такая и почему со мной дела лучше не иметь, и он начнет обходить это место десятой верстой.

Как бы не так.

Едва я присела на берегу, он вывалился из кустов и плюхнулся рядом.

— Вот, держи, это тебе!

И протянул ладонь.

Он был хорошим резчиком, этот нахальный парнишка. Я держала в руках искусно вырезанную из корявого сучка фигурку единорога, чуть больше перловицы размером, и слов у меня не находилось.

Единорожек жил. Так точно было поймано движение, так безупречен каждый изгиб, каждый вырез, так безмятежно-надменна изящная легкая головка, и грива словно вскинута ветром. Глаза, копытца и витой рог мастер вырезал из янтаря и приклеил вишневой смолой — я отчетливо уловила аромат дикой вишни.

Давно никто не дарил мне подарков...

— Спасибо, — искренне сказала я. — Он замечательный!

— Тебе правда нравится? — с надеждой спросил парнишка.

— Конечно!

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Все-таки ты странная. За кувшинки ругаешься, а такой безделушке рада...

Я тоже задумалась, глядя на него.

— Слушай, а откуда ты приехал?

— С Юга, — махнул он рукой. — У нас чтобы кувшинку достать, сильно рисковать приходится, берега топкие... Поэтому девчонки им радуются. Раз парень в болото лез, значит... — тут он замялся и покраснел. — А игрушка — она и есть игрушка, — закончил он невпопад.

— Кувшинка живая, — как можно мягче объяснила я ему. — Сорвать ее — значит убить. А вот это чудо было мертвым сухим сучком, пока твои руки не сделали его живым. Поэтому я расстроилась из-за кувшинок и обрадовалась единорожку.

Он еще подумал.

— Мне дядя предлагает здесь осесть, — сообщил он наконец. — Говорит, выбирай невесту, женим весной. А почему только весной?

— Обычаи здесь такие, — пояснила я. — Тебе разве не рассказали?

— Да рассказали, только я не понял. Почему именно весной?

— Весной обручальница просыпается. Когда время приходит, влюбленные вместе плетут венки и бросают их в омут. А она уже определяет, подходят ли они друг другу, будут ли счастливы вместе. Если да, то поплывут венки целыми дальше, нет — утонут или расплетутся. Целы венки — значит, играют свадьбу.

— А если утонут, тогда как?

— Тогда свадьбы не будет, — развела я руками.

— И что, снова выбирать? — ужаснулся парень. — А потом ждать еще год?!

— А что, лучше мучиться всю жизнь в неудачном браке? — удивилась я. — Мы горцы, у нас нет разводов. Поэтому и выбирают друг друга куда как внимательно. Чтобы рядом жизнь прожить, а не прострадать.

— И что, исключений не бывает?

— Каких исключений?

— Ну, если парень с девушкой любят друг друга, а венки утонули. Они никогда не женятся?

— Они что, дурные? Ясно же, что любовь очень быстро кончится... или наоборот, встретится настоящая, а исправить уже ничего нельзя. Тогда-то им каково будет?

— А если родители сговорились?

— То есть? — не поняла я.

— Ну, если, предположим, родители богам пообещали, что детей поженят, а венки не выплыли?

— Это у вас там на Юге такой обычай есть?

— Ну да. А здесь что, нету?

Я помолчала.

— Был. Очень давно. Ему больше не следуют.

— Почему?

— Это старая история...

Парень аж подпрыгнул:

— Расскажи!

И что с таким делать? Я сотню лет не говорила так много, я уже устала от его общества. Но ведь не отстанет... а если отстанет, я, наверное, сильно огорчусь.

— Знаешь что, — сказала я, — уже поздно. Если хочешь послушать, приходи завтра или послезавтра, и желательно до полудня. А сейчас пора по домам.

Он пытался протестовать, но я уже бежала к омуту. Вода приняла меня без всплеска, только круги побежали к другому берегу, качая широкие листья кувшинок и отражения крупных звезд.

Я видела, как упрямец топчется у реки, тщетно вглядываясь в темную глубь. Камыши тихонько шептались вокруг меня, поглаживая узкими листьями, и я затаила дыхание, опасаясь неосторожным движением выдать, где нахожусь. Еще спасать кинется...

Вода была теплой. Очень теплой... Но маленький единорожек, зажатый в моей руке, был теплее.

Он уже давно ушел, а я все никак не могла успокоиться и заснуть. Завтра он вернется, смешной мальчишка с руками волшебника, и мне придется вспомнить и рассказать ему то, что так давно и тщательно похоронено и забыто. Придется — сама обещала, никто меня за язык не тянул...

Давно, давно это было...

Издавна в наших горах принято было родниться, обещая дочь или сына в супруги детям друга, спасителя, просто хорошего человека. Порой еще и детей-то не было, а то даже и жены, но побратимы обещались друг другу поженить детей, и слово свое держали свято. С пеленок в таких семьях дети знали, кому они предназначены, и не помышляли о другом. В чем-то это был мудрый обычай — ведь с кем попало не роднились, недостойному человеку свое дитя не обещали, а доброе дерево, как известно, приносит добрые плоды. А в чем-то — и не очень мудрый, ведь сердцу все-таки не прикажешь, и такое порой случалось, что не лежала душа у девушки или юноши к тому, кого им назначила судьба. С немилым век вековать — слезы глотать, а кто же из родителей хочет своему чаду такой беды? Потому и спрашивали перед свадьбой молодых, любы ли друг другу. И если слышали отказ, то соглашались расторгнуть помолвку, но редко, ой как редко бывало такое... Потому что боялись молодые бросить тень на родовую гордость, слово данное порушить...

Когда и почему повелся обычай перед свадьбой бросать венки, нынешние жители окрестных сел уже, верно, и не помнили. Но я-то не забыла...

Пришлось как-то одному горшечнику ехать через перекат. Накануне в верховьях была гроза, и надо же было такому случиться, что именно к тому часу, как разлив достиг переката, там оказался этот человек. Миг назад все было тихо и спокойно, вода лишь чуть громче обычного позванивала на камешках, солнце светило, щебетали птицы, и за щебетом и плеском не услышал горшечник вовремя грозного низкого гула...

Бешеный поток смахнул его с переката, как мошку, и понес в ущелье, швыряя о камни, выкручивая руки, пытавшиеся найти опору, сдирая заживо кожу щебнем и песком. И если бы не некий странник, остановившийся у переката отдохнуть и потому не пострадавший, не спастись бы бедняге...

В мгновение ока зацепившись своим загнутым пастушьим посохом за прибрежное дерево, странник кинулся в поток и выхватил горшечника из жидкой грязи, избитого, чуть живого, обезумевшего от смертного ужаса. Поток сбил странника с ног, но тот не выпустил ни посоха, ни горшечника, и держался до тех пор, пока не схлынула ярость горной реки.

Когда утихла дрожь озноба и страха, горячий травяной отвар из закопченного котелка согрел измученные тела, а наспех выстиранная в ближнем ручье одежда высохла на валунах, нагретых солнцем, спаситель и спасенный наконец заговорили друг с другом. О чем они говорили, того не знает никто, только известно, что обещал горшечник спасителю свою дочь в снохи. С тем и расстались.

А через пятнадцать лет, едва стаял снег на перевалах, пришел в то селение, где жил этот горшечник, чужой человек. Странный человек. Собой хорош, и ростом, и лицом, и станом — всем удался. Только глаза — темнее безлунной полночи, холоднее зимней вьюги... Нашел он дом горшечника, представился сыном странника, и пожелал жениться на своей нареченной той же весной. А нареченной всего шестнадцать лет сравнялось, и хороша собой она была, как весенняя зорька, певунья и затейница, каких поискать. Знала она, конечно, что обещана, но никогда своего жениха не видела, не привыкла к нему, кто он — знать не знала. А увидела — вздрогнула, словно на змею наступила. Холодно ей стало...

Не хотелось девушке замуж идти, а как слово нарушить? Стыдно...