Мария Стюарт, соперница Елизаветы

Любовно-политическая драма в пяти частях

Часть 1. Посольский приём

— О, нет, я не надену накрахмаленную нижнюю юбку! Нет, только шёлковую, — говорила Елизавета главной хранительнице королевского гардероба. — Да, крахмал хорошо поддерживает форму одежды; да, нам не требуется много времени на одевание, — но сколько других хлопот возникает с этими накрахмаленными вещами! Малейшее соприкосновение может оказаться губительным для накрахмаленной юбки, а на ветру она надувается, как парус, и трепещет, как свивальник... Шёлковую юбку, будьте любезны, она приятнее и удобнее. Шёлковую юбку с серебряным шитьем.

— Шёлк лёгок, как нежное прикосновение руки, он трепещет и изгибается, подобно девичьему стану в объятиях милого друга, — не так ли, дитя моё? — с улыбкой прибавила королева, обращаясь к своей любимой фрейлине Джейн.

— Вы правы, мадам, — отвечала она, — шёлк очень приятен для тела.

— А насчёт милого друга? — продолжала улыбаться королева.

— Вы смущаете меня, мадам...

— Ну, ну, ну, моя дорогая! — королева потрепала её по щеке. — Когда же нам посплетничать, как не за утренним одеванием? Тут все свои и мы можем не опасаться, что наши маленькие секреты станут известны двору... Что твой молодой джентльмен? Его зовут Энтони, кажется? Он тебе нравится, признайся?

— Но мадам, я не думала... — отвечала Джейн, но королева прервала её:

— Нижнее платье тоже шёлковое, белое, — сказала она главной хранительнице гардероба. — С серебром и синими камнями из Персии, — как они называются? Забыла...

— Так тебе нравится твой Энтони? — повернулась королева к фрейлине.

— Он вовсе не мой, мадам, — возразила Джейн.

— Да? Напрасно. Мужчины, которые нам нравятся, должны быть всецело нашими. Для этого не надо прилагать больших усилий, — ведь мужчины по природе своей удивительно просты и бесхитростны, и мы можем делать с ними всё что угодно. Ты не поверишь, Дженни, — прошептала королева, наклоняясь к уху фрейлины, — но мне приходится притворяться, беседуя с сэром Уильямом и сэром Френсисом, для того чтобы не обидеть их: я часто изображаю непонятливость, когда давно уже всё поняла, изумление, которого нет и в помине, и восхищение, порой скрывающее досаду. Мы, женщины, превозносим мужчин не по заслугам, а особенно тех, кого любим, — это у нас в крови...

— Верхнее платье из бархата, будьте любезны, — сказала королева главной хранительнице гардероба. — Нет, не это! Оно не подойдет к фижмам, в нём менее четырёх футов ширины, — его надо продать. За него можно назначить хорошую цену, правда? Платье, которое носила Елизавета, Божьей милостью правительница Англии, не может стоить дёшево... А мне дайте другое, из красного бархата, прошитое золотой нитью. Да, да, это, оно модное: с буфами на плечах, с жёстким лифом и глубоким декольте.

— Глубокое декольте просто необходимо для дам, не отмеченных красотой, — с усмешкой произнесла королева, глядя на Джейн. — Оно притягивает взгляд мужчин, заставляя их забыть о наших недостатках.

— Но мадам...

— Не спорь со мной, моя милая. Мы с тобою некрасивы и знаем это. Ну и пусть себе красавицы, вроде моей кузины Марии, выставляют напоказ свою природную прелесть, которая досталась им даром и которой они не умеют толком распорядиться. А мы владеем настоящим искусством обольщения, и оно настолько же выше незатейливого обаяния красавиц, насколько звучный стих поэта выше грубой речи простолюдина... Ты читаешь по латыни, Дженни?

— Плохо, мадам.

— Надо учиться, дорогуша. Гораций, Вергилий, Овидий — боже, какое совершенство, какая глубина! Но помимо мудрых мыслей ты найдёшь в книгах древних авторов множество забавных и трогательных историй, вызывающих как слёзы, так и смех.

Очень хороша также французская литература. Читала ли ты Клемана Маро? Превосходный был поэт, с независимым умом, с пылким и горячим воображением, — а язык его образен и ярок. Маргарита Наваррская выпестовала Маро при своём дворе, — нет, это не жена нашего славного повесы Генриха, который тратит на своих любовниц деньги, что мы посылаем ему на борьбу с Гизами. Мой астролог уверяет меня, что он станет королем Франции, великим королем, и я не удивлена — Бог мой, у французов всё может быть! Представляю Генриха на престоле, — что за комическое зрелище! — рассмеялась Елизавета. — Хотя следует признать, что сражается он храбро, да и народ его любит, как нам докладывают, — во всяком случае, не меньше, чем Генриха Гиза, и больше, чем Генриха Валуа, которого нынче, кажется, никто уже не считает королём во Франции. Пусть Господь поможет нашему Генриху, — в конце концов, не зря же мы потратили на него горы золота...

— Ай, ты уколола меня! — вскрикнула Елизавета, оттолкнув камеристку. — Надо быть осторожнее, когда одеваешь королеву!

— Мадам, ваше величество, — засуетились вокруг Елизаветы другие камеристки, — сейчас мы уберём булавку. Вот так... Всё в порядке. Позвольте продолжать?

— Конечно, продолжайте, — или вы хотите, чтобы я вышла к послу полуголой?.. О чём мы говорили? — Елизавета посмотрела на Джейн.

— О Генрихе Наваррском, мадам.

— Да, о Генрихе. Его ветреную жену зовут Маргаритой, но такое же имя носила и его достойнейшая бабушка. Она была католичкой, однако протестанты находили защиту и покровительство при её дворе. Так и должно быть, — не гнать же нам от себя иноверцев, если они приносят пользу стране? Мой отец, король Генрих — Царствие ему Небесное! — после разрыва с Римом убивал у нас католиков; моя старшая сестра, королева Мария — упокой, Господи, её душу! — убивала протестантов, — а у меня и те, и другие исправно служат нашей короне...

У Маргариты Наваррской был дар привечать таланты: многие поэты, литераторы, ученые стали известными благодаря ей, и Клеман Маро — один из них. Вот послушай, что он написал, когда в Лувре поставили статую Венеры:

Взгляните на мое прекраснейшее тело:

Я та, что яблоком раздора овладела.

Но чтобы сохранить божественную стать,

Обильных яств и вин не смею я вкушать.

Простите, сир, что я бесчувственна сверх меры:

Венера холодна без Вакха и Цереры.

Тонко подмечено, правда? Мы не можем позволить себе излишества в еде и питье, дабы не утратить стройность фигуры, но подобные ограничения делают нас вялыми, слабыми и холодными, как лёд! Какое ужасное сочетание: прекрасное тело, божественная стать — и бесчувственность! Быть может, оно подходит для мраморной статуи, но не для живой женщины из плоти и крови.

— К вам это замечание не относится, мадам. Вы ни в чём не ограничиваете себя, но вашей фигуре завидуют все молодые девушки при дворе, — сказала Джейн.

— Мне постоянно твердят это, — улыбнулась довольная Елизавета. — Мой отец был очень тучным, в старости он еле-еле ходил, а я, как видишь, не такая. Наверное, я пошла в мать, но я плохо помню её: всего несколько эпизодов детства, какие-то игры, обрывки разговоров. Бедная леди Энни — она вознеслась на вершину власти вопреки своему желанию, а погибла вопреки своему положению. Когда её привели на место казни, она сказала: "Я прощаюсь с миром и от всего сердца прошу вас молиться за меня". После этого она упала на колени и до последнего повторяла: "Иисус, прими мою душу".

Придворные сочинили историю о том, что леди Энни простила моего отца перед смертью, и даже приписывают ей льстивые слова о нём, сказанные на эшафоте, — но это неправда. Я знаю, что она не простила его: не отказывая себе в праве на любовь, он лишил этого права мою мать. Он отнял у неё жизнь, а достаточно было низвести леди Энни с престола. Обида была слишком велика, а как говорила Маргарита Наваррская: "Обида имеет больше власти над женщиной, чем даже любовь, особенно если у этой женщины благородное и гордое сердце". Боже, даруй вечное блаженство Анне Болейн в твоих райских садах!..

— Туфли с острыми носками и на высоком каблуке, — сказала Елизавета, обращаясь к хранительнице гардероба. — Тупоносые туфли, которые так любила моя сестра, королева Мария, мне кажутся уродливыми; хорошо, что мода на них прошла. И позовите моего парикмахера и хранителя драгоценностей. У меня будет высокая причёска, в волосах золотые подвески; уши открыты, и в них две рубиновые серёжки. Перстни тоже с рубинами, а также с бриллиантами...

— Так тебе Энтони пришёлся по сердцу? — Елизавета тронула фрейлину за подбородок.

— Я ещё не знаю, мадам.

— Ещё не знаешь? — прищурилась королева. — Да, наши симпатии бывают необъяснимыми и непредсказуемыми. Взять моего доброго, славного Дадли: я познакомилась с ним, когда ему было девять лет, а мне едва минуло восемь. Мы подружились и много времени проводили вместе, но по-настоящему он стал мне дорог позднее, гораздо позднее.

— Вы говорите о графе Лестере? — переспросила Джейн, испугавшись чего-то.

— Да, теперь он граф Лестер, а тогда был просто Дадли... Но почему ты встрепенулась? А, ты вспомнила о его первой жене: у нас до сих пор болтают, что он сломал ей шею! Мой Дадли, мой добрый Дадли сломал её шею, — что за чушь! — сухо рассмеялась Елизавета. — Да он и цыплёнку шею свернуть не сможет; если в чём и можно упрекнуть его, так это в нерешительности. Как установили врачи, жена Дадли страдала от неизлечимой болезни, при которой кости становятся такими хрупкими, что ломаются при малейшем сотрясении, даже при ходьбе. Бедняжка просто оступилась на лестнице и рассыпалась, как разбитая фарфоровая чашка... Зачем бы Дадли убивать свою жену? Чтобы жениться на мне? Но мне муж не нужен: я обручена с Англией, и я умру девственницей, не нарушив этого великого обета! — последние слова королева произнесла громко, на весь зал.

— Ваше величество! — присели в поклоне фрейлины и камеристки.

— Ты думаешь, я не могла удержать Дадли от этого брака, как не могла удержать и от второй женитьбы? — сказала королева уже тише. — Могла. Но я боялась его настойчивости, — он так сильно хотел, чтобы я стала его супругой, а мне было трудно противиться этим уговорам, я была сама к нему неравнодушна. Однако в наших отношениях никогда не было ничего вульгарного, какие бы сплетни не ходили при дворе. Я готова одаривать мужчин своим вниманием, если они того заслуживают, своими ласками, если мне этого хочется, — но не более того. Повторяю, я навсегда останусь девственницей, и ни один мужчина на свете не познает меня! А Дадли, мой граф Лестер... Что же он был, есть и будет моим хорошим верным другом. Сейчас появился ещё кое-кто... Но, т-с-с, идёт француз, парикмахер...

— Ну, как, ваше величество? — спросил парикмахер, закончив свою работу. — По-моему, вы очаровательны. Золотые подвески на ваших золотистых волосах озаряют сиянием всё вокруг.

— На рыжих, на рыжих волосах, месье! — улыбнулась Елизавета. — Такими они были у моего отца, покойного короля Генриха, такие они и у меня. Мне нечего стыдиться этого. Причёской я довольна, однако, может быть её следует дополнить сеткой с золотой, нитью? А поверх надеть шапочку из ярко-красного бархата, — такого же, как платье, — и украсить белым пером?

— Ваше величество, разрешите мне почтительно возразить вам! — воскликнул парикмахер, приложив руки к груди. — Ваша высокая причёска "en raduette" придаёт вам роста, между тем, сетка и шапочка на волосах отнимут его у вас. Если вы соблаговолите прислушаться к моему совету, я бы оставил всё как есть.

— А ты что скажешь, Дженни? — обратилась королева к фрейлине.

— Я согласна с месье парикмахером, мадам. Вы неотразимы и привлекательны в этом уборе, — восхищенно произнесла Джейн.

— Когда женщина хвалит женщину, это подозрительно, — королева бросила быстрый взгляд на неё.

— Мадам! — вспыхнула Джейн.

— Я пошутила, моя дорогая. Я не сомневаюсь в твоей искренности... Что же, месье, припудрите как следует мои волосы и на лицо наложите слой пудры погуще; не забудьте прорисовать сосуды, чтобы подчеркнуть прозрачность кожи. Помаду на губы нанесите цвета сочной вишни; на щеках сделайте живой румянец, а родинки и мушки не ставьте, они мне не подходят. Перчаток не надо, — все утверждают, что у меня очень красивые руки.

— Это правда, мадам, — в один голос сказали парикмахер и Джейн.

— Пусть господин посол удивится, когда королева выйдет к нему без перчаток. Но перстни я надену самые богатые, — да, да, вот эти, вы правильно выбрали их, милорд, — похвалила Елизавета хранителя королевских драгоценностей. — А какие духи вы мне посоветуете, месье? — спросила она парикмахера.

— "Дамасскую розу" и ничего другого! — вскричал парикмахер. — Немного за уши, немного на грудь. Если пожелаете, можно прикрепить к поясу вашего платья золотой флакончик на цепочке, а его наполнить египетским мускусом. Это придаст особую пикантность запаху "дамасской розы", но не перебьёт её аромат.

— Ладно, так и поступим... Что же, заканчивайте поскорее, месье, — близится назначенный для приёма час. Не хотелось бы мне обижать господина посла ожиданием, — на губах Елизаветы промелькнула тонкая усмешка.

* * *

Придворные Елизаветы недоумевали, зачем их вызвали в Тронный зал: переговоры её величества с послом были секретным делом и велись обычно в присутствии наиболее приближенных к Елизавете лиц, но сегодня здесь было слишком много народа.

— Её величество, королева Англии! — выкрикнул важный церемониймейстер, ударив тростью об пол.

Все опустились на колени и замерли; королева прошла к трону и заняла своё место.

Придворные поднялись, и по залу пронёсся шёпот: при Елизавете не было ни одной королевской регалии, а между тем, испанский посол прибыл во дворец с официальным визитом. Подобное пренебрежение этикетом могло означать одно их двух: либо Елизавета выказывала открытое пренебрежение послу, либо она, напротив, подчёркивала особо доверительные, дружественные отношения с ним. Последнее было маловероятным: все знали, что королева недолюбливает дона Бернардино, её возмущают интриги посла, направленные против неё, но ещё большее возмущение вызывает у Елизаветы политика испанского государя, которую тот ведёт в последнее время.

Назревал скандал. Придворные с нетерпением оглядывались на открытые главные двери зала и посматривали на стоящего около них церемониймейстера, который должен был известить о прибытии дона Бернардино. Наконец, церемониймейстер стукнул своей тростью и провозгласил:

— Его светлость дон Бернардино де Мендоса, полномочный посол его величества Филиппа Второго, короля Испании, Португалии, Неаполя, Сицилии, Нидерландов, верховного сюзерена Священной Римской империи, короля Вест-Индии — и прочая, прочая, прочая!

Дон Бернардино вошёл в зал во главе своей свиты. Вид у него был надменный, губы презрительно сжаты, взгляд холоден. Покосившись на придворных Елизаветы, он на мгновение остановился, а потом дал знак своим свитским следовать за ним: если королева желает вести разговор при свидетелях, пусть будет так.

Посол прошествовал через весь зал, остановился перед возвышением с троном и поклонился королеве. Затем он поднял на неё глаза — и оцепенел. На голове Елизаветы не было короны, при королеве не было вообще никаких регалий, — мало того, её руки были голыми, без перчаток!