|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Стоило выйти в коридор, как трофейные замшевые туфли мгновенно промокли. Так они долго не протянут. Моя кирпичная двухэтажка утоплена в зарослях папоротника высотой со светофор и укутана в толстые лозы лиан — заканчиваются они красными или фиолетовыми цветами, огромными и тяжелыми, — смахивают на вонючие спутниковые тарелки. Последние полгода только тем вечерами и занимаюсь, что таскаю свою пружинную кровать, немало проржавевшую от участи такой, из квартиры в квартиру дома, ищу место посуше и поукромней, где на меня цветы лиан не позарятся. Пару лет назад они пристрастились к мясной диете, и теперь их брюхатые от крови соцветия выделяют мой дом среди однообразных многоэтажек.
За дверью — промозглое утро. Роса качается на лепестках растений, проломивших асфальт. Большие цветы, что выглядывают из разбитых окон высоток, раскрываются навстречу солнцу, которого за многоэтажками толком и не видно — разве что сквозь решето выбитых окон лучи скользят. На поваленный тополь вскочила колли — глянула неприязненно и юркнула в плотные заросли.
Бывший парк, а теперь — разросшийся ботанический сад, где обезумевшая природа культивирует плотоядные растения (позавчера взбунтовавшаяся маргаритка съела половину моего ужина и четверть шелковой юбки) — вот место, где расположена моя двухэтажка. Есть у меня тяга к оригинальным условиям обитания — как-то это даже был стеклянный лифт в старом супермаркете, пока он не рухнул в шахту — оборвался трос под тяжестью моего гардероба. Но сырость отравленного парка скоро даже для меня станет невыносимой.
Меховой ковер кончился; я бросила туфли на тротуар и сунула в них мокрые ноги. Сверху донесся скрежет — семь утра.
Мои единственные часы — это большой локатор рядом с двадцатисемиэтажным домом. В его чаше растут огромные кривые подсолнухи, которые верноподданно поворачивают соцветия к солнцу и этим мощным синхронным рывком двигают следом локатор. Его скрежет для меня что-то вроде звона курантов — локатор проржавел настолько, что его мерзкий "звон" слышит весь квартал.
Идти надо вдоль высоток, чтобы слева торчала пушистая от мха девятиэтажка, в подвале которой живет крысиный король — он давно на меня точит зуб, но ему не по силам мои вечно голодные гладиолусы.
Обогнуть магазин — трамвайная остановка. Прогулки по утрам мне в наслаждение, но и пугают все-таки — зловредные растения, бешеные собаки, та мерзость из депо — лет пять назад проблемы были более... правдоподобными, что ли. Свист ракет, пуль, ошалевший десант, запах газа — не то чтобы мне это нравилось, но детство, ностальгия.
Переступила через корень дерева и увидела трамвайную остановку. И человека возле остановки.
Девушка. Каре каштановых волос, тощая, в мешковатой футболке цвета хаки и безразмерных штанах — уродливая типовая одежда, теперь только такую в осаждаемом городе шьют. Стоит на шпале ровно, как спиной к стене прижалась, и в вытянутой в сторону депо руке лимон держит.
Это что? Галлюцинация? Мне не в первой, выпила же я тогда на семь лет просроченный сироп от кашля... Но почему лимон?
— Если хотите прикормить трамвай, выберите шестой, — говорю, перешагивая рельсы. — У него самый интригующий маршрут.
Повернулась ко мне, рот приоткрыла. Ошарашена. А мордашка разрисована: с богатой палитрой синяк в пол-лица, а на губах трещинки с капельками крови.
— Я думала, что в этой части города почти никто не живет, — выдала, с перепугу хрипло.
— Я и есть то самое "почти". И уйдите с рельс — если вас собьет трамвай, я на работу не попаду.
— Это... — Мнется. — Это все, что мне пришло в голову.
— Вы проснулись и подумали: "А почему бы мне не броситься под трамвай в седьмом секторе"? Но почему не тридцатый сектор? Или не сороковой? Там немало трамваев, под которые удобно броситься, к тому же будет кому вас обратно сшить и благоустроить в крематорий.
— Я... не хотела бросаться. — Удивленно "смотрит" в себя. Слишком неизящно для галлюцинации, а ведь что мое подсознание тогда "под сиропом" вытворяло.
Она собралась, посмотрела уже спокойнее, даже улыбку выдала.
Когда ты единственный живой человек в секторе размером с небольшой город люди обычно тебя боятся и чокнутой считают; чего они точно не делают, так это тебе не улыбаются. В городе, который бомбят уже пятнадцать лет, так спокойно и дружелюбно вообще никому не улыбаются.
Наше поколение родилось под свист ракет, и наши враги, на бомбардировщиках рассекая наше небо над нашим городом, ходят убивать нас, как на работу, и получают пенсию по выслуге лет. А ушедшие на пенсию, жарясь на курортах, выдают внукам: "А вот когда я бомбил седьмой сектор...". Внуки впечатляются и морально готовятся перенять эстафету — в этом городе на три поколения районов хватит.
Сейчас седьмой сектор не бомбят, скучно. Больше половины кварталов еще в моем детстве с землей сравняли.
Стою на остановке, притопываю. Чувствую, как она въедливо меня рассматривает, не стесняясь и не боясь моего вероятного сумасшествия.
— Ну? — огрызнулась я.
— Вау. — В бесцветных глазах восторг. — Ваш свитер, брюки, плащ... Каблуки. И ваши волосы. Они такие черные. Прямые. Вау. Откуда это все? Это же город, который бомбят.
— Пусть я единственный человек в этом секторе, это не значит, что я должна выглядеть как... — Я махнула рукой на нее. — Цивилизация как мораль, дашь слабину в малом, потом не сможешь остановиться. А теперь моя очередь спрашивать. Зачем вам лимон? Это последняя ваша еда, и вы предпочитаете умереть от лобового столкновения с трамваем, чем от голода?
— Воспоминания. Вы наверняка знаете, как это. Что-то случается... Лучше б и не жить дальше. Но все же живешь и справляешься. А потом чуешь... или слышишь... или вкус... и вспоминаешь. Момент какой-нибудь — и все наваливается... Вот, — она подняла лимон, — так. А жалко. Любила лимоны... до того, как все это случилось. Поэтому решила, что мне нужны новые яркие воспоминания, чтобы перестали возвращаться те... Воспоминания с запахом лимона.
— И решили лечь на рельсы? Это будет действительно очень ярким воспоминанием — и вашим последним.
Она ухмыльнулась — ужасно неумело. Рассеянно перекатывает в руках ярко-желтый кругляш.
Это несколько оскорбительно, когда твоя галлюцинация относится к тебе, как к галлюцинации. Люди на меня по-разному реагируют, даже принимают за воплощение смерти. Я ведь похожа на человека, за душой у которого парочка трупов.
И какой лимон на запах? Не помню. Сотню лет не ела цитрусовых. Смотрю на желтый мячик — и рот полон слюней.
— Я думала, что это неплохая идея, — говорит, — думала, в самый последний момент отпрыгну...
— Хотите потягаться в скорости с автоматическим трамваем? А вы не могли бы это делать не на моем маршруте? Здесь и так вот-вот депо загнется, а мне до работы пешком часа три идти. Да я сразу же уволюсь, если с трамваем что-то случится. А с ним непременно что-то случится — вы, знаете, очень похожи на человека, который ломает трамваи. А даже если и нет... Каково мне будет каждое утро приходить сюда и рассматривать ваши останки? Я не брезгливая — да посмотрите, где я живу! — но и мне можно перебить аппетит. И уж какие у меня тогда появятся отвратительные воспоминания с запахом лимона.
Тренькнул звоночек — не такой, как у большинства трамваев — крикливый, по-идиотски жизнерадостный, а хриплый, низкий, как будто тот же самый счастливый звоночек, но только с бодуна и спросонья.
— Едет. Да уйдите вы с рельс!
Он ворвался с горячим потоком воздуха. Огромные фары мигнули от перепада напряжения — он всегда тормозит резко, как будто с разлету врезается в бетонную стену и отскакивает. Трамвай военной серии, с массивными декоративными рогами, с выбившимися из-под черного покрытья толстыми проводами. Окна почти под крышей, узкие, как бойницы, спереди железный отбрасыватель — защитная решетка с шипами.
Седьмой маршрут, по которому теперь только этот трамвай и ездит, проходит сквозь центр сектора: по пути из депо трамвай нагружали взрывчаткой и ружьями, обратно из обстреливаемых районов он вез раненых и мертвых. Еще у военных забава была — ставить на пути трамвая выловленных дезертиров. Пугали так. А иногда и не просто пугали. И сейчас он частенько кого-нибудь сбивает — отбрасыватель в разводах крови. Представляю, о чем думали те люди, когда видели несущееся на встречу такое уродище — вон, моя галлюцинация спешно отпрыгнула с рельс, едва его завидев.
Дверь распахнулась, и я зашла в сырое нутро, где пол зарос мхом, а стены кабины обвиты лозами дикого винограда.
— Жуткий трамвай, никогда не видела таких, — прошептала она. — Как тут темно...
— И почему я не удивлена, что вы сюда сунулись? — риторически спросила у плаката с обнаженным парнем. — Я настаиваю на том, что следующая остановка — ваша.
— Это общественный трамвай.
— Это седьмой сектор. Я — все здешнее общество. Так что это мой трамвай.
Она завертелась, рассматривая рассадник мухоловок на сиденьях с правой стороны и ромашек — с левой. На южной стене картина висит: под экваториальным солнцем на песке гниет бригантина, а во внутренностях ее капитана, придавленного якорем, прагматично копошится краб — я люблю современное искусство, правда, несколько стебистой любовью.
В углу вагона на спинках сидений лежит доска, а к стене рядом изолентой примотан фонарь — я уселась за импровизированный стол, свет включила и достала из сумки журнал.
Она ходит по трамваю — легкое оживление быстро перешло в восторг, и следа не оставив от былой хандры. Поверхностная девица. Даже сунулась было в кабину, но мой взбешенный окрик ее остановил.
— Здесь очень капризные автопилоты, — рявкнула я в ответ на осуждающий взгляд. — Вы что-то заденете, и укатим к черту на рога. И я даже опишу, как рога выглядят и где находятся — в Самоновском квартале, где от взрывов земля провалилась и рельсы уходят в пропасть. Самая конечная из всех конечных остановок.
Она примостилась на краешек сиденья напротив, потеснив ромашку.
— Что вы читаете?.. — Сунула ей под нос обложку. — Журнал... с кроликом?
— Нашла ящик в одной квартире. Это единственное мое чтиво.
— Скорее зриво, — сказала, оценив грудастую блондинку на пожухлом глянце. Постучала обожженным пальцем по странице: — Теперь я понимаю, почему вы так выглядите. Вы похожи на этих девушек из журнала.
— Есть небольшое отличие — я одета.
Трамвай остановился. Динамики захрипели — бывает, как ангина, — и двери распахнулись. Она взвилась и бросилась в начало вагона, жадно выглянула наружу.
— Что тут?
— Разве не этой дорогой сюда приехали? Вы из кварталов третьего порядка?
— Четвертого. Я с севера приехала, на электричке. — Осматривает остановку: голые высотки, развороченная трансформаторная будка и цепь тополей. Ахнула, — слишком восторженно для такого обычного пейзажа. Объяснение ее восторга заглянуло внутрь, принюхиваясь: кот выдавил сиплый мяв и едва успел запрыгнуть до того, как двери злобно захлопнулись — года три назад трамвай вот так оттяпал ему кончик хвоста.
Разбойник прошелся по коридору, сторонясь мухоловок, запрыгнул на сиденье и свернулся калачиком.
— Ваш?
— Сам свой.
— Куда он едет?
— До остановки "Сосновый Бор". Всегда на ней выходит. Хотя я бы на его месте остереглась — там, в этом бору, популяция каких-то тварей. Сосны жрут, иногда закидывают трамвай ананасами. Темное племя.
— А зачем он едет?
— Откуда знаю? К популяции. К кошке. На могилу хозяина. К крысиному питомнику. Он же кот.
Покружила вокруг зверя, — тот отмахнулся огрызком уха, убаюканный тарахтением трамвая, — но вновь убежала осматриваться, когда раскрылись двери. Эту местность огнем заливали: даже после биологических атак, превративших мой район в прелестное местечко для постановки Безумного Чаепития, здесь ничего не растет, и никто не рискнет забежать на землю, ставшую пластмассовым катком, который до сих пор курится. Только огнеупорные рельсы и блестят. Трамвай закрылся.
Она вернулась — рассматривает, будто я очередные живописные руины.
— Чай у вас есть?
Я кивнула в угол, где лежит кипятильник, привязанный к проводу: "Осторожнее. Закоротит, трамвай остановится, и у нас будут проблемы. Вам я проблемы уж точно создам".
Она сделала чай из порошка, который нашла в гуще ромашек — честно не помню, что это за дрянь. Поставила чашку с жижей на позабытый журнал — наблюдение за живым человеком все-таки интереснее давно истлевших в своих миленьких могилах красоток. Поразительно — и впрямь чай. С будоражащим привкусом плесени.
— Может, все-таки угостите? — Я кивнула на лимон. — Катаетесь на моем трамвае, капаете на мои нервы, пьете мой... ммм, чай.
Перепугалась нешуточно — прищурилась, скукожилась и уставилась в чашку, как на спутниковое телевидение. Мнет в руках несчастный цитрусовый, и будто хочет удрать...Но я не рекомендую прыгать с моего трамвая на ходу — в скорости он сравним с бомбардировщиком.
— Не могу. Один запах — и снова... Тоже очень люблю чай с лимоном. Любила, вернее. Мало радостей, а пришлось отдать одну из последних. — Смотрит на мухоловку. — Вечер, кухня, мечты, чай с лимоном... Давно решила, что надо беречь то немногое хорошее, что есть.
Мухоловка заметила мой косой взгляд и показала зеленый язык, скверно зашипев. Мразь, а кто тебя поливает и кормит?..
— Беречь хорошие воспоминания?
— Беречь то, что создает хорошие воспоминания, — поправила она, загораясь. — Надо не отдавать без боя. Надо восхищаться этим хорошим, надо думать о нем как можно чаще, чтобы для плохого в голове не осталось места. И я не отдам. Я буду бороться.
— За лимон?
— И за лимон тоже.
— Оно и видно. У вас в голове ни для чего больше места не осталось.
Опустила глаза, намереваясь предаться самоуничижению, но дверь хлопнула, и она сорвалась с сиденья, пнув доску — чай расплескался.
— А ты ж сука! — Я встряхнула мокрый журнал. — Чтоб тебе двери голову оторвали!.. А они на это вполне способны.
Она шарахнулась от дверей, которые — и впрямь — тут же захлопнулись с грохотом таранного удара.
— Либо ты успеваешь на трамвай, — любезно пояснила я, — либо ты больше никуда не успеваешь.
— Какая опасная машина...
— Все, что люди изобретают, изначально предназначено для убийства. Это уже потом оружие превращается в детские карусельки или пластиковые стаканчики. Мой трамвайчик просто более искренен.
— Я бы не стала называть его трамвайчиком... И на этой остановке никого.
— А думала, что я врала?.. Я здесь одна. В какой-то мере.
— В какой-то?
— Из моего депо ходят три трамвая по шестому маршруту. Они иногда приезжают с пассажирами: птицы со свернутыми шеями или гниющие головы собак. А один трамвай так до сих пор и ездит разрисованным кровью. Так что разумная жизнь в этом секторе еще теплится, но я не собираюсь приглашать этого концептуального художника на чаепитие.
— Но вы же говорили, что здесь нет людей!
— Вот именно. Людей. Не путай. Едва ли эту мерзость можно называть мухоловкой, — я кивнула на цветок, увлеченно жующий гайку. Его бардовый собрат пытается дотянуться через проход до подрагивающего обрубка кошачьего хвоста.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
