Универсальный -2016( лето) Император

Дворцовые коридоры пахли пылью и плесенью, но весна уже вторгалась в распахнутые окна. Путешествуя по бесконечным галереям, где на стенах разбегались змеиные клубки трещин, он часто думал об удивительном свойстве природы. Какой бы унылой и длинной не казалась зима, придет срок, и брызнут из земли живительные соки. Зеленый дымкой покроется уродливая нагота леса. Мир засверкает свежими красками, окунется в веселый водоворот новой жизни, будто и не было тоски и умирания осени. Но что чувствует на этом праздничном застолье прошлогодний опавший листок? Новая весна уже не вольет в его жилы живительную влагу, а солнечное тепло лишь ускорит гниение. Сколько угодно можно философствовать, что из твоего праха возникнут молодые побеги, но ужас и тоску собственного умирания не пересилить никакими рассуждениями о вечном круговороте природы. И одним лишь богам известно, как долог и труден путь сквозь тлен и распад к новой жизни...

Шаги императора отдавались эхом в пустых коридорах. Часовые, увидев его, прижимали к плечу копья, выпячивали грудь и тянули вверх подбородок. Утренние лучи играли на начищенных латах. Однако даже рассеянный взгляд мог заметить, что у дворцовых гвардейцев нет уже былого рвения и выправки. Да и самих караульных постов становилось все меньше и меньше. Каждое утро начальник стражи докладывал, что дворец под надежной охраной. С высоты трона император смотрел на его зачесанную лысину, могучую, как у быка, шею и понимал, что бывалый вояка врет. Впрочем, врали императору все: хранитель казны, первый советник и даже верховный жрец. Только по вечерам оставаясь наедине с начальником тайной службы, он узнавал, как далеко зашел процесс распада. С каждым месяцем доклады становились все мрачнее. Похожие на маслины глаза хранителя государственных тайн скользили по складкам пурпурной императорской мантии. Худое как лисья мордочка лицо всегда оставалось бесстрастным, а ровный спокойный голос вещал о том, что у империи нет уже ни денег, ни армии, ни людей готовых отдавать жизни и силы на благо дряхлеющей отчизны. Слушая его, властитель тоскливо смотрел вдаль. За оградой дворцовых садов ровными рядами сбегали с холма плоские крыши богатых кварталов. Когда-то теплыми весенними вечерами рабы выносили наверх кресла, и владельцы особняков любовались закатом. Теперь лишь изредка можно было увидеть сгорбленную фигуру слуги, подметающего крышу. Аристократы давно перебрались в загородные виллы, превратив их в настоящие крепости. Там каждый мнил себя маленьким императором, угрожая повесить на воротах любого судебного пристава или сборщика податей. Бедные кварталы, наоборот, в последние годы все больше походили на грязный переполненный улей. Оставляя землю на произвол сорняков и диких зверей, бедняк перебирался в черту городских стен, наивно полагая, что здесь он под защитой.

Отрываясь от своих невеселых раздумий, император слушал о казнокрадстве, об участившихся разбоях на дорогах, о массовом дезертирстве в пограничных гарнизонах. Он понимал, что это правда. Но его начальник тайный службы тоже лукавил, разыгрывая какую-то свою партию. Если, следуя его советам, сменить высших сановников, доклады сразу изменят тон. Но изменится ли что-нибудь в стране? Зато сам окажешься коронованной пешкой в цепких пальцах. Так что лучше уж ничего не менять...

Миновав "царскую" галерею, где сводчатую крышу подпирали императоры прежних династий, он вышел на мощеный розовым мрамором внутренний двор. С высоты пьедесталов сурово смотрели изваяния трех легендарных вождей его народа. Отполированные складки солдатских плащей в подтеках от птичьего помета. Трещины, словно шрамы на мужественных лицах, и под холодными каменными взглядами хотелось вжать голову в плечи. Презирая боль, не зная усталости, его предки шли от победы к победе. Много веков выковывался скипетр империи, а теперь он вот-вот выпадет из слабых рук...

Четвертый пьедестал пока был пуст. По традиции здесь должна стоять статуя правящего императора. Предшественника уже успели убрать. Уменьшенная копия парадного изваяния отправилась в "царскую" галерею, а вот нового главу империи еще не вознесли на подобающее место. Проходя мимо грубо обработанной каменной глыбы, он провел ладонью по пыльной поверхности пьедестала. В голове промелькнула неожиданная мысль:

" Как насмешлива порой судьба! Новых императоров у страны может быть уже и не будет. И если скульптуру успеют закончить, статуя самого жалкого правителя навсегда останется рядом с великими. Хотя возможно какой-нибудь вождь варваров тоже решит увековечить здесь свою память ..."

В малом тронном зале его ожидала шеренга придворных. Проходя мимо, император краем глаза видел, как склоняются перед ним блестящие от жирной помады головы. Водрузив тщедушное тело в главное кресло империи, он прервал хор приветствий, и распорядитель церемоний объявил о начале утреннего доклада.

Залетевшая в зал первая весенняя муха, с радостным жужжанием кружила над диадемой. Отслеживая ее полет, император откровенно скучал. Сановникам тоже было скучно. Стараясь быстрее закончить доклад, они комкали фразы. Еще лет десять назад никто не осмелился бы на такую небрежность, но видно пришли другие времена. И все же маховик государственной машины продолжал вращаться. Каждое утро сановники, отдавая дань традиции, приходили в этот зал. В их докладах среди мутных протоков лжи можно было выловить и частички правды. Кто-то в стране еще чинил дороги и крепостные стены, кто-то, месяцами не получая жалования, нес гарнизонную службу. Меч правосудия иногда еще настигал неудачливых разбойников. Дряхлое тело некогда могучего государства продолжало отбрасывать внушительную тень, и этот оптический обман помогал сдерживать демонов хаоса. Император искренне наделся, что какое-то время продержится хотя бы существующее положение дел. Пускай многие считают его бедственным, настоящие беды еще впереди. Эти унылые годы многим еще покажутся золотым веком!

Наконец-то доклады завершились, и сановники ожидали разрешения покинуть зал. Перед тем как поднять руку и произнести традиционное напутствие, император осмотрел застывшую перед ним шеренгу. Уже не в первый раз он отмечал необычайное сходство. Люди разных возрастов походили друг на друга больше чем родные братья.

— Они словно собаки одной породы!— брезгливо подумал император, и вдруг его осенило:

" А ведь это близко к истине!"

Веками жестокая селекция создавала особую человеческую породу. Только ее представители могли выживать около императорского трона. Умение угадывать настроение самодержца, плести интриги, клеветать на соперника входило в основы этой школы выживания. При этом полезные для государства качества были лишь помехой в освоении науки царедворца. Человек, искренне радеющий за дело, рано или поздно совершал оплошность: попытался оспорить глупый приказ, возражал против назначения фаворита, доносил до монарших ушей неудобную правду. И тут же безжалостный нож селекционера выбраковывает неподходящую особь. В прежние века, когда в стволе государственного древа еще циркулировали живительные соки, талантливых и энергичных людей порой выносило к самым вершинам власти. Это они расширяли границы империи, очищали моря от пиратов, реформировали учреждения, созидали и строили. Они были опорой страны, но угрозой для дворцовой породы и тем подписывали себе приговор...

Окна выходили в сад. Когда хлынул дождь, капли с шумом обрушились на листья, и в зал ворвалось свежее дыхание весны. Он всегда удивлялся тому, как один и тот же процесс падения воды с неба в разные времена вызывает противоположные чувства. Осенью кажется, что это твоя жизнь медленно утекает из тела под дробящий мозги стук капель. Весной же шум первого ливня звучал как радостный гимн. Черепичная крыша, металлические козырьки, водосточные трубы исполняли под струями небесной воды свои партии, а сад аплодировал им тысячами зеленых ладоней. Облокотившись на мраморный подоконник, он слушал музыку дождя. Падая на край плиты, капли дробились на крохотные частички, и лицо ощущало их влажное прикосновение. Стало прохладно, но он не хотел уходить от окна. Сквозь грозовые облака уже пробивалось солнце, и император, словно ребенок, ждал появление радуги. Если не считать застывшую у входа стражу, он остался один. Можно было снять диадему. Как он устал ее носить! Да и плохо она сидела на голове обыкновенного человека, вознесенного судьбой на самую вершину власти.

Сколько волевых и честолюбивых натур отчаянно боролось за позолоченное кресло, что стоит у него сейчас за спиной! Как они жаждали водрузить свое тело на эти пуховые подушки! Он же предпочитает, облокотившись на подоконник, слушать, как падает первый весенний дождь. В такие минуты можно помечтать о том, что ты на родном острове, в фамильном имении. По саду и коридорам старого дома носятся, играя в салки, веселые призраки детства. Солнце пробивается сквозь зеленый полог виноградной лозы. Длинными светлыми полосками лучи его ложатся на скрипучий дощатый пол балкона. А в тишине под сумрачными сводами библиотеки поджидают тебя старые друзья — твои книги. Как хорошо было бы провести среди них остаток дней. Вечерами засиживаться в библиотеке. А утром гулять по залитым солнцем улочкам родного городка, слыша крики чаек со стороны порта. Но уродливое кресло посреди зала, напоминает, что у него другая судьба...

Как только он начинал думать о своих государственных обязанностях, комфортное состояние души сразу сменялось на ощущение угнетенности и тревогу. Даже мысленно продумывая какой-нибудь государственный указ, он начинил мучиться сомнениями, и испытывал страх перед возможными последствиями. Еще не продиктовав текст распоряжения писцу, император уже чувствовал, как на него наваливается усталость. Временами он стыдился своей слабости, правда, тут же придумывал оправдания:

" Император всего лишь карлик, взобравшийся на голову циклопа. Наивно думать, что стуча ножками по затылку чудовища, ты можешь управлять его действиями. Великан движется и живет подчиняясь только воле бессмертных богов, а не крохотного существа, сидящего на его лысине."

Кончился дождь. Солнце выглянуло из-за края уходящей тучи, но радуги на этот раз не получилось. И все же рассеянные лучи, падая на ветки, рождали удивительное переплетение теней и света. Усилием воли он заставил себя оторваться от созерцания умытого дождем сада, и вернулся к государственным делам. Сегодняшняя догадка об особой породе царедворцев, наверное, достойна философа. Но император должен не только понимать, но и использовать тайные пружины человеческого сообщества.

"Что если направить селекцию в нужное для страны русло?"

Его предшественники вольно или не вольно оставляли возле себя лишь изворотливых льстецов. Он же запустит механизм отбора в другую сторону. К управлению государством будут допускаться только честные и смелые люди. Те, кто не боится донести до монарших ушей правду. Те, кто действительно взвалит на плечи груз государственных забот, а не станет тратить силы лишь на тонкое искусство "пляски" у трона. Заняв ведущие посты, эти люди окружат себя единомышленниками, и так постепенно сверху вниз начнется оздоровление страны.

Впервые за много лет он чувствовал прилив сил. Делая круги по залу, император пытался оформить посетившие его мысли в четкий план действий. Мозаичный пол под его ногами изображал сцены из жизни богов. Императорские сандалии наступали то на обнаженную грудь какой-нибудь из небесных блудниц, то на клыкастый шлем бога войны, то на скипетр или рыжую бороду громовержца. Но небожители не обижались. Из мозаичного зазеркалья они с улыбками смотрели на своего земного ставленника. Видимо заранее зная, чего стоят его замыслы и что уготовано ему в грядущем.

Вскоре в его голове уже плотным роем вились сомнения:

"Где и как он найдет столько честных, смелых, не обделенных разумом людей, да еще и желающих посвятить себя государственной службе? Звание чиновника давно уже стало синонимом слова "прохвост", и порядочные люди стараются быть как можно дальше от власти. Как убедить их, что расчистка имперских конюшен тоже достойный уважения подвиг? Да и примет ли без сопротивления новых выдвиженцев "дворцовая порода"? Не станут же они спокойно смотреть, как власть уходит из рук!"

Проклятие нерешительных людей — их собственный рассудок. Когда заранее видишь все трудности, страх лишает тебя воли. Не успел он подумать, что придется применять силу, как перед глазами замаячила кровавая тень предшественника. Около десяти лет двоюродный брат его отца просидел на троне. За это время он успел получить прозвище Людоед и возбудить всеобщую ненависть. До острова где, еще не подозревая о своей судьбе, жил племянник, доходили слухи о жестокости императора. Помня дядю веселым улыбчивым человеком, он не хотел этому верить. Однако все чаще в ссылку на остров привозили живые человеческие обрубки — тех, кто успел побывать в руках палача. А однажды, когда пришлось появиться при императорском дворе, он снова увидел дядю и ужаснулся произошедшей перемене. Исхудавший сгорбленный человек на троне мало походил на статного и сильного мужчину, который когда-то таскал племянника на плечах. Казалось, несчастного сжигает изнутри медленный огонь. Отблески того адского пламени он увидел в темных глазах венценосца и ужаснулся теперь уже за свою жизнь.

Правление Людоеда вошло в историю как одно из самых бедственных и разорительных. Однако, просматривая архивы, новый император нашел многочисленные указы, направленные на оздоровление государственной системы. Всем этим начинаниям суждено было увязнуть в затхлом болоте дворцовых коридоров. В людской памяти остались только неурожаи, голод, нашествия варваров и многочисленные казни. Постепенно он начал понимать, что же происходило на самом деле. Вступив на престол, дядя с присущей ему энергией взялся за реформирование страны. Дворцовая порода ответила сопротивлением. Чтобы подавить его пришлось применять силу. Вначале это были отставки и ссылки. Сановников пришлось имитировать активное участие в начинаниях реформатора, но колесо государственной машины продолжало вращаться впустую. Возможно, за предыдущие века что-то успело надломиться в остове империи, и теперь любая встряска лишь усугубляла болезнь. Видя, что терпит неудачу, император обвинял в этом своих тайных врагов. Начались казни. Страх пополз по коридорам дворца, породив эпидемию доносов. Чтобы обезопасить себя, люди клеветали на ближних, стараясь успеть раньше других. Чуть ли не каждый месяц обнаруживались мнимые заговоры. Императору, казалось, что у чудовища, с которым он бьется, вырастают все новые и новые головы. И он с остервенением рубил их, не замечая, как сам все больше попадает под всласть демонов.

Словно издеваясь над его усилиями, дела в стране шли хуже и хуже. Пустеющая казна, беспомощность и воровство наместников, дезертирство и мятежи в гарнизонах. Какое-то время императору удавалось затыкать бреши, но потом сами боги взяли сторону его мнимых и истинных врагов. На страну обрушились неурожаи и эпидемии. Бескрайние леса на северной границе извергали толпы варваров. Как голодная саранча они обрушились на северные провинции, и у империи уже не было сил для защиты. Вместо того чтобы осознать тщетность усилий и со смирением принять волю бессмертных, император усмотрел причины всех неудач в новых происках врагов. Преследования и казни приняли невиданный размах. Вокруг себя он теперь видел только саботаж и измену. И демоны с хохотом носились над царственной диадемой, не давая своей жертве ни сна, ни покоя.