Все равно ты вернешься сюда

ВСЕ РАВНО ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ СЮДА...

Свобода невольника измеряется длиной

цепи, на которую он посажен...

Польское изречение.

* * *

Когда излагаешь мысли на бумаге, они становятся яснее.

Наверное, это потому, что ты вынужден писать их одну за другой, по очереди, а в голове они обычно вьются таким густым роем, что ты еле успеваешь заметить их, не говоря уже о том, чтобы как следует рассмотреть. Ну или наоборот — какая-нибудь из них так навязчива, что отделаться от нее просто невозможно...

Итак, отделаться или рассмотреть? Что ж... И то и другое — достаточно серьезный повод, чтобы начать эти записи. Но и то, что впервые за последние четыре года у меня оказалось свободное время, — тоже можно считать поводом.

Свобода, впрочем, вынужденная. Свобода сидеть взаперти. Но в город вошла чума, и никто не выйдет за ворота, пока она не соберет достойную жатву и не покинет нас. И я рад этому. Иначе я снова мчался бы вперед, подгоняемый своей проклятой памятью, которая соглашалась молчать, только когда я загонял ее — как загоняют норовистую лошадь — в этой скачке по городам и замкам. От графа к маркизу, от кронпринца к герцогу...

Походы и набеги, драки и конвои. Простой наемник, но я открыл, что очень дорого стою. А главное — память почти замолкала. Ах, это почти!..

Сейчас я сижу напротив окна в своей комнате на втором этаже трактира, где провел уже несколько дней. Выходить на улицы опасно, да и бессмысленно, тем более, что у хозяина есть запас вина и еды. За окном только огни факелов освещают мрачную осеннюю ночь, да кое-где еще светятся одинокие окна, вроде моего.

Все живое убралось с улиц, и горожане накрепко запирают окна и ставни. Чума пугает их до дрожи в коленках, пугает всю их туманную столицу. Она пугает всех, кроме меня.

Если бы я еще мог чего-то бояться. Я охотник, я слишком хорошо знаю, когда пропадает страх. Тогда же, когда иссякают последние силы, и жертва понимает, что это конец. Но, не смотря ни на что, я еще охотник...

Ну что ж... Если уж я взялся за воспоминания, то первое по праву принадлежит тому дню в середине апреля, когда начавшаяся наконец весна обещала быть бесконечной, когда ветер был слаще вина, а солнце золотило шерсть коней, так что на нее больно было смотреть. Этот день четыре года назад, когда все началось... и все рухнуло в пропасть.

* * *

Я иду по коридору. Я давно могу ходить здесь с закрытыми глазами, но сегодня я внимательно смотрю по сторонам, чтобы хоть чем-то занять свою — сейчас непривычно пустую — голову.

Знакомые повороты, разбегающиеся анфилады залов, высокие стрельчатые окна и узкие лезвия лучей закатного солнца, лежащие у моих ног. Легко, еле слышно, звенят шпоры на сапогах, задевая каменные ступени, и голова моя — легкая, будто пьяная, от усталости.

Я толкнул дверь в свою комнату и вошел.

Тихо, только шмель, запутавшись в занавеси, жужжит на подоконнике.

Я выпустил его, лениво стянул с головы обруч и улегся на кровать. Я слишком устал сегодня. Вот так бы лежать и лежать, и ни о чем не думать...

Конечно, долго отдыхать мне не дали. Раздался тихий стук в дверь, и на пороге возникла служанка.

— Ричард, вас желает видеть господин.

Я слегка приподнялся:

— Передай, что я буду через десять минут.

Нет, не позволят мне лежать и не думать, а заставят отвечать, но что я могу ответить! Нет покоя, нигде нет покоя.

Я встал, снял порванную рубашку, и только сейчас вспомнил, что ранен. Ерунда, конечно, царапина — клык вспорол мякоть плеча, не задев кости, но побаливало серьезно.

Я смыл кровь, выбросил испорченную рубашку и надел свою любимую — цвета дамасской стали. Господин шутил, что когда я злюсь, мои глаза становятся такого же цвета. "Или это рубашка так привязалась к хозяину, что стала цвета его рассерженных глаз, а Дик?"

Не знаю, не знаю... Я подошел к зеркалу. Нет — глаза были обычными — синими, почти черными. "Колдовские озера" — сказала недавно Лайя. Хо!

Я стянул пояс, повыше подтянул голенища сапог (час валялся на кровати, и даже не снял обуви — хорош!) и провел рукой по волосам, хоть и осознавал всю бесполезность этого символического жеста. Моя длинная жесткая шевелюра никогда не понимала, что становиться дыбом ровно через две минуты после причесывания, примачивания, приглаживания и.т.д. — не лучший способ обеспечить хозяину приличный и респектабельный вид.

Я взял обруч и задумчиво покрутил его в руках. Это как раз могло помочь, но с другой стороны, это ведь не официальный прием, на которых я всегда умираю со скуки. Начищенная до блеска пряжка плаща сияет на левом плече, правая рука на эфесе, серебряный обруч стягивает тщательно приглаженные волосы. Господин о чем-то беседует с гостями, покровительственно им улыбаясь, те старательно переводят довольно таки средненькие вина из наших подвалов, и просто раздуваются от гордости — ведь их принимают в Замке! — а потом еще долго будут хвастать перед соседями, как обходителен был господин, и каким прекрасным пойлом их угощали.

А ты стоишь — дурак дураком. Рожа каменная, скулы сводит от зевоты, ни шевельнуться, ни головы повернуть. Этикет, черт его возьми! Смешно вспомнить — лет до четырнадцати мне даже нравилось бывать в карауле на таких приемах...

Я бросил обруч обратно в ящик стола и прицепил шпагу.

Последний взгляд в зеркало — что ж, довольно изящный молодой человек. Черные как смоль волосы эффектно оттеняют синие глаза под слегка трагическим изломом широких, почти сросшихся бровей. Растрепан, правда, но так даже лучше. В обрамлении такой копны черты лица кажутся... рельефнее, что ли. В общем, неплохо для волчонка.

Это прозвище дал мне господин, хотя в лицо он не назвал меня так ни разу. Я случайно услышал его. Однажды я задержался в Зале для Упражнений после заката. Тогда я часто это делал. Я расставлял по всему залу поленья, которые таскал из полениц на заднем дворе, а потом в полной темноте проходил по залу, стараясь не задевать их и не опрокидывать, потому что однажды услышал от господина, что человеку, умеющему сливаться, растворяться с окружающим его миром, ничто и никто не сможет причинить вред. Как я радовался, когда у меня начало получаться с этими поленьями! Я действительно чувствовал их.

Шел по залу, повинуясь не зрению, а какому-то внутреннему чувству, которое никогда не подводило. Позже я точно так же стал тренироваться в лесу, на всех буреломах, которые только смог найти. А как-то поразил своих приятелей, когда, завязав глаза, отбил атаку сразу четверых, и даже двоих обезоружил.

Когда, уже гораздо позже, я рассказал об этом господину, он рассмеялся и ответил, что слова эти вовсе не его, а какого-то восточного мудреца, жившего две тысячи лет назад...

Так вот, я задержался в Зале, а дверь была приоткрыта, и я услышал голоса. По коридору шли господин и Лео — тогда он должен был выйти на охоту.

— Может быть, Дик? — спросил Лео.

— Волчонок? — господин с сомнением прищелкнул языком. — Он и так слишком увлекается охотой, в ущерб всему остальному.

— Что вы, хозяин! Он прекрасно справляется всюду. Но он же прирожденный охотник!

— Ты думаешь? — быстро переспросил господин.

Судя по тихому шелесту ткани, Лео пожал плечами.

— Дик — способный малый, даже очень, но тем не менее, он просто создан для охоты.

— Да, но охота...— господин на секунду замялся, — всего лишь охота, — неопределенно закончил он.

— Вам, конечно, лучше знать, господин, но по-моему, Дик может сделать Охоту, а не "всего лишь", — парировал Лео.

— Ты так веришь в волчонка?

— А вы? — тут же последовал контрвыпад.

Господин весело рассмеялся:

— Лео, да у тебя задатки и замашки мэтра. Ясновидец, тоже мне. "А вы", — передразнил он несколько подрастерявшегося Лео.

— Мэтра? Ну не сейчас же! — бурно запротестовал тот.

— Нет, конечно, — успокоил его господин. — Сейчас для тебя найдутся другие дела, но со временем...

— Ах со временем...— по-видимому, все, лежащее далее сегодняшнего ужина, нашего Лео интересовало мало.— Так как все же насчет Дика? Я знаю, он хотел бы.

— Точнее, он просил тебя,— поправил господин.

В кромешной тьме зала я презрительно тряхнул головой, но Лео и в этом случае отвечал за меня:

— Он никогда ни о чем не просит, вы же знаете.

— Разве?— удивился господин.— Нет, Лео. Он, да кстати и все вы, и так довольно скачете по полям. Пусть лучше останется завтра в библиотеке, я найду время с ним позаниматься.

— Хорошо,— несколько огорчился Лео.

Шаги господина стали удаляться, но вдруг стихли.

— Лео!— донеслось из противоположного конца коридора.— Волчонок действительно очень хотел выйти на эту охоту?

— Да!— соврал Лео, не моргнув глазом, и эхо раскатисто повторило под высокими сводами эту наглую ложь.— И наверное, он будет расстроен.— Господин нерешительно кашлянул.— Ну да бог с ним, не маленький, переживет. Разве что походит пару дней мрачный, да и из книжек завтра вряд ли что-то запомнит, все будет к охотничьим рогам прислушиваться,— продолжал наседать Лео, стараясь придать голосу побольше правдоподобной покорности судьбе. Я аж заслушался такими речами о себе.

Господин не выдержал и сдался:

— Ай, черт с вами!— махнул он рукой.— Езжайте!

— Ага! Так я скажу Дику, что вы позволили, хоть и не хотели сначала!

Они все еще перекликались через весь коридор.

— Я тебе скажу!— тут же повысил голос господин, хотя казалось— куда уж...— Я тебе!..

— Понял. Понял, хозяин!— и я услышал, как Лео фыркнул и быстренько ретировался.

Лео, чертяка, ты всегда догадывался о большем, чем говорил вслух...

Они ушли, а я запомнил "волчонка" и порадовался, что завтра выйду на Охоту, хоть и не должен был. Чего-то (уж и не помню — чего) я снова не поделил со своим мэтром, и он на неделю запретил мне покидать Замок. Что ж, Лео, я твой должник...

Тут я заметил, что все еще стою у зеркала. Я невесело усмехнулся. Тяни, тяни время, но идти все равно надо. Поправив воротник, я вышел.

Поворот направо, так было длиннее, но я не хотел сегодня идти Коридором Вечности. "Самая стоящая вещь в этом мире, Дик — сила. Там, за стенами, все еще думают, что она в их пушках и копьях. Глупости! Смотри— она за этими дверьми. Сколько ты насчитал их в этом коридоре? Знания, Дик. Они дают нам власть... и силу. Не на пушки нужно ставить, на головы. А они еще не поняли этого. Потому-то Замок и стоит над ними." — "Но они ведь поймут?" — "Конечно... Но — позже. И тогда появятся другие замки, может, и пострашнее нашего. Но нас это уже не будет волновать. Мы пройдем свой коридор до конца, и откроем все двери. Ты понял меня?" — "Да, господин".

Я миновал Зал Боли и Зал Смеха. Я даже не остановился, как обычно, в комнате Моря, где стены обиты голубым бархатом, а стекла — бледно-зеленого цвета, чтобы солнечный свет казался прошедшим через толщу воды. Эта комната всегда меня успокаивала, но сегодня я даже не замедлил шага. Во-первых, меня ждал господин, а во-вторых... Хотя первого тогда было вполне достаточно.

Проход впереди сузился до нескольких футов, ножны ударились о стену. Я осторожно подтянул эфес к себе, и прижал шпагу к ноге. Когда же я последний раз шел к господину этой дорогой?.. Что? Ты не помнишь, когда в последний раз обошел стороной Коридор Вечности?..

* * *

— Вот, Дик, — господин снял с полки большую книгу в темном переплете.— Прочтешь внимательно первые четыре главы. Остальное — потом.

— Ага... А зачем это? — я взвесил ее на руке.— Ух, тяжелая какая!

— Видишь ли...— господин слегка прищелкнул пальцами, затрудняясь с ответом.— В общем, Дик, поверь мне на слово — это тебе пригодится, и не только сегодня. Я хочу, чтобы ты прочитал. Договорились?

— Конечно!

— Тогда выйдешь после полудня. И — ты уж извини — но я тебя запру здесь часа на три.

Я оторвался от изучения обложки и с удивлением, снизу вверх, взглянул на господина.

— Зачем это?

— А чтобы ты не отвлекался,— он улыбнулся и взъерошил мои и без того растрепанные волосы.— Ну-у... Не дуйся, Дик! И кстати, когда ты начнешь причесываться?

— Да я причесался десять минут назад! Даже расческу сломал,— я действительно слегка обиделся. Отвлекался! Как бы не так! Я так давно этого ждал. Сегодня я уже не буду подручным, я сам поведу охоту. Что я, мальчишка — отвлекаться?

Щелкнул замок, я уставился на книгу. Значит, это может пригодиться охотнику? Пхе! Вчера я целых десять минут сдерживал Лео и Мерля в том коридорчике, а им по восемнадцать и фехтуют они мастерски. Час могу стоять, не шелохнусь даже — никто не заметит в лесу, ни человек, ни зверь. А как я бегаю! Недавно служанка гнала меня тряпкой по всем этажам Замка и только на последнем... Ну, это я отвлекся.

Я открыл книгу. Она была не слишком занимательна, и тогда, признаться, я и не понял толком, зачем мне читать ее перед охотой (точнее, перед первой самостоятельной охотой). Сейчас — догадываюсь. В первых главах очень часто упоминалось странное слово "психология" (уже гораздо позже я нашел его толкование в других книгах господина, хотя так до конца в этом и не разобрался). Об этой самой психологии охотника и жертвы в основном и говорилось. "Охотник, — прочел я в самом начале, — должен одновременно быть и жертвой, чувствовать себя в ее шкуре. Только тогда он безошибочно пойдет за ней. Фактически, они станут одним ментальным целым".

Бр-р-р... Я тряхнул головой. Новое дело. Азарт, опьянение погони заменить книжными премудростями? Вместо семи обостренных звериных чувств, никогда не теряющих след, "охотник должен..."? Что же это будет?

Позднее, гораздо позднее, я трижды внимательно прочел эту книгу, которую для себя (название было уж больно мудреным) называл Книгой Для Настоящих Охотников. Повзрослев и поумнев, я хотел быть Настоящим и обязательно — лучшим. Но тогда мне было просто скучно.

Через полчаса я, с трудом добравшись до середины первой главы, решил сделать перерыв и, жуя яблоко (на столе стояла целая ваза — из нашего сада), подошел к окну.

Я находился в комнате, полной стеллажей — что-то среднее между библиотекой и кабинетом. На крайнем от окна одна книга на пол-ладони выступала из общего ряда. Наверное служанка, когда вытирала пыль, сдвинула ее. Но мы в Замке привыкли к порядку. Я подошел к полкам, намереваясь поправить книгу. Корешок ее был бархатным и ласкал мои пальцы. Я взял книгу в руки и перевернул первую страницу...

Мне было двенадцать лет, а от этого романа невозможно было оторваться.

"Еще чуть-чуть, — уговаривал я себя, — только еще немного. Сейчас, вот прямо сейчас, поставлю ее на место. Только еще страничку..."

Крестоносец наконец выбрался из тюрьмы неверных и перерезал подпруги на лошадях охраны...

Поворот ключа в замке прозвучал громом среди ясного неба.

— Ну что, Дик, готов? — весело спросил господин, входя.

Онемевший, я сполз с подоконника. Господин увидел злополучный роман, который я продолжал сжимать в руках, и пригнулся, читая название на обложке. Его светлые глаза слегка потемнели. Я похолодел.