Плач серого неба
Посвящается моей жене Елене — музе и главному критику.
Отдельная благодарность:
— Моей маме за внимательность и поддержку,
— отцу Павлу за интерес и участие.
— Аркадию и Игорю за изначальные образы Хидейка и Карла соответственно.
ПРОЛОГ,
в котором деньги действуют лучше угроз,
а хамство будет обязательно наказано
Рваными клубами фабричного дыма ползла на город промозглая весенняя ночь.
Лязгнула дверь кареты. С едва слышным шорохом скользнул на козлы долговязый кучер. Возницу с головы до пят укрывал серый плащ, будто пошитый из той же унылой мороси, что зарядила с самого утра и не думала прекращаться.Глубокий капюшон надежно скрыл от случайных взоров выпуклые глаза с узкими зрачками.
Изнутри постучали. Свистнул хлыст, и колеса с ленивым стоном завертелись, разгоняясь вслед за лошадьми.
— В порт, — крикнул в забранное сеточкой окно пассажир и откинулся на сиденье. Огладил солидные седые косы бороды, уставился в окно. Мир снаружи стремительно темнел, и казалось, что это карета несет за собой ночь, укрывая город черным покрывалом. Тьма наполняла Вимсберг жизнью, выводила на улицы толпы одушевленных, которые лишь в это время суток начинали дышать полной грудью. Пассажир любил ночь. Она скрадывала различия, мешала живое с неживым в гигантской мясорубке и выталкивала в мир бурлящий, пульсирующий фарш. Ночь была Хаосом, а Хаос был ночью. И пассажир ловил ее дыхание в каждом порыве ветра, что легким сквозняком полз в салон кареты.
Порт встретил ярким светом фонарей и шелестом бурлящего котла. Словно узорная рама, разнообразные корабли с одной стороны и скопище мрачных, вразнобой понатыканных хибар с другой обрамляли живой холст, на котором небрежная рука набросала самую суть бытия. В постоянном движении перемешались одушевленные всех сортов и видов. Чаще всего мелькали матросы с торговых судов, отдыхающие гребцы с галер и бойко матерившиеся техники пароплавов. Тут и там мелькали в поисках добычи потрепанные жизнью шлюхи с испитыми лицами, манившие клиентов скорее количеством, нежели качеством, а на побережье время от времени выползали, словно из ниоткуда, оборванцы, давно обжившие гнилые недра редких брошенных кораблей. В то время как первые изо всех сил завлекали фасадами зазевавшихся одушевленных, вторые не упускали случая оторвать кусок побольше от ценностей, сокрытых не слишком глубоко в одежде ротозеев. При должной удаче можно было бы отыскать здесь знатных дам и господ, путешествовавших инкогнито и прилагавших все силы, дабы сойти за простых обывателей. Обычно маскарад действовал с точностью до наоборот, и последствия бывали печальными — местные хищники моментально вцеплялись в добычу. Аристократы поумнее или менее равнодушные к комфорту, предпочитали удобную гавань с морским вокзалом, выстроенную тремя километрами севернее по побережью.
И правильно делали — найти удобства в вимсбергском торговом порту было почти также тяжело, как разыскать шхуну Союза вольных алхимиков, скромно болтавшуюся на якоре среди больших кораблей уже несколько дней.
Старому альву в тряской повозке было проще — дорогу ему сообщили заранее.
В толпе грязных местных обитателей его ослепительно-белый фрак был чем-то чужеродным, но старик не беспокоился — кипящий котел портовой молвы очень быстро разварит любую странность в такую кашу, что извлечь из нее хотя бы крупицу информации будет едва ли возможно. Здесь не любили вопросы и нередко отвечали чем-нибудь острым в жизненно-важную часть любопытного тела.
Альв поднялся по трапу, поднял трость светлого дерева и тяжелым шаром-набалдашником постучал в низенькую дверь. Он знал, что круглое зеркало у самой притолоки отражало лишь с одной стороны. С другой было прозрачное стекло, сквозь которое за ним наверняка наблюдали, но никаких звуков и не проникало наружу. Хотя...
— Что тебе нужно, старик? — голос звучал глухо, к тому же говорившего заметно мучила одышка.
— Поговорить с Талитой, конечно, — он вежливо улыбнулся. Густые усы изогнулись лебедиными крыльями.
— Вот это наглость. Просто безграничное, восхитительное нахальство. Да как ты вообще осмеливаешься произносить имя Наставницы?
— На подобный вопрос я отвечу той, за кого ты пытаешься думать, лакей. — В голосе гостя не было ни капли раздражения, лишь легкая снисходительность. — Будь добр, прекрати болтать и доложи о моем приходе.
— Уж доложу, не сомневайся, — гнусаво пропыхтели из-за двери, что-то зашаркало, удалилось и стихло.
На небо выполз сонный сутулый месяц, растолкал тучи и принялся ворочаться в клочьях тумана. Привалившись к косяку, альв лениво наблюдал за распрямившимся во весь рост кучером, который сбросил плащ и теперь методично бил по колесам кареты чешуйчатым хвостом, проверяя, не сбились ли обода о выбоины, обильно зиявшие среди неровно подогнанных булыжников мостовой.
Дверь отворилась. Коренастый человек, замотанный в голубой плащ до поросших редким волосом ноздрей, недружелюбно зыркнул на гостя и, не говоря ни слова, ткнул пальцем в темный коридор. Альв только того и ждал. Уверенно, словно бывал здесь уже не раз, он быстро зашагал в полумрак и вскоре куда-то свернул. Привратник же высунул голову наружу, подозрительно огляделся, с хлюпаньем втянул гадкий просоленный воздух и резко закрыл дверь, погрузив недра шхуны в полную темноту.
В кают-компании было грязно и сумрачно. Пары керосиновых ламп едва хватило, чтобы в колеблющемся тусклом свете он смог различить худую альвийку в голубой мантии, небрежно развалившуюся на покосившемся диване.
— Госпожа Талита! — усы весело прянули в стороны, — ты не представляешь, как я рад новой встрече!
— В первую очередь, Альбинос, — голос женщины оказался тонким и шелестящим, под стать ее мантии, — я не представляю, каким идиотом нужно быть, чтобы явиться сюда после твоих подвигов.
— Никак только не пойму, — он будто не слышал, — к чему маскарад с бардаком и полумраком? У вас отоваривается сам Хранитель, а вы прозябаете в нищете? Не с руки почетным ремесленникам...
— Мы не какие-то ремесленники, Альбинос. Мы — вестники Науки. Не лезь не в свое дело и ответь на мой вопрос.
— А как поживают твои братья и сестры? Надеюсь, они в добром здравии, и выглядят не хуже тебя? О Самой, конечно, не говорю. У нее, насколько я помню, всегда были проблемы с весом, — он весело подмигнул.
— Прекрати! — женщина повысила голос, но быстро взяла себя в руки. -Почему ты все время пытаешься меня разозлить, Альбинос?
— Я не альбинос, Талита. И тебе это прекрасно известно. Так что словесный понос — лишь ответ на твои нелепые подначки. Но шутки в сторону. Я пришел по делу.
На лице женщины отразилось злобное восхищение.
— Ты невероятен. Сначала подкупаешь грузчика, крадешь то, за что должен был заплатить, а теперь предлагаешь сделать вид, будто ничего не было? Ты не боишься, что не сойдешь с корабля?
— Боюсь, еще как боюсь! И особенно сильно, Талита, я боюсь, что между нами возникнет непонимание. Я не виновен в том, что ты пытаешься мне приписать, клянусь честью. Но газеты читаю регулярно, так что представляю, как все выглядело со стороны. Вот почему я дал верному Сиаху четкий приказ: если через два оборота я не вернусь в карету, он должен отправить несколько писем указанным адресатам. И прежде, чем ты сделаешь что-то не подумав, учти две вещи. Первое. Он — ящер, и он у меня на жаловании. А значит, в случае моей смерти обязательно выполнит последнюю волю нанимателя. Твой экипаж справится с ящером, Талита? И второе — одно из писем отправится прямиком в поместье Виссенгам. Три дня назад ты казалась мне самой адекватной из всего вашего безумного сброда. А значит, не так уж ты и двинулась на этом раболепии перед наукой. Бывают собственные мысли, да, Талита? И здесь, в вонючем вимсбергском порту, ты дышишь полнее, чем в лесах вокруг вашего поместья. Признайся, что обделываешь в городе и собственные делишки... Впрочем, можешь молчать — по лицу вижу, что не ошибся.
Женщина на диване, чьи глаза от изумления и злости стали просто огромными, подалась вперед, хватая ртом воздух, словно подцепленная на крючок рыба.
— Я не закончил. — Во взгляде альва появился опасный блеск, но голос оставался ровным и даже дружелюбным. — В письме, которое отправится к Файре, честно говоря, — откровенное вранье. Все обвинения в твой адрес — плод моего воображения. Поверь, мне настолько все равно, чем ты тут занимаешься, что я не собираюсь бегать по следу и вынюхивать всякую грязь. Но даже если Старшая не поверит — она все равно возьмет тебя на заметку, да так, что по нужде не сходишь без присмотра. И ведь когда-нибудь ты ошибешься. Хоть разок. Хоть один ма-аленький прокол. И все. Понимаешь?
— Хватит угроз, старик. Мысль ясна. Так чего же ты хочешь?
— Я? — лицо его вновь расслабилось, провалившись веселыми ямочками на щеках, — я лишь хочу, чтобы недостойные двух почтенных людей распри и подозрения остались в стороне, а первоначальное соглашение вновь обрело силу. Как думаешь, это возможно?
На сегмент воцарилось молчание. Он не мешал женщине переваривать услышанное.
— Ну ты и жук...
— Так что скажешь? — Из кармана серебряным росчерком в полумраке возник хронометр. Альв нетерпеливо глянул на стрелки. — Ты подумала?
— То есть, теперь ты готов честно выложить деньги за бочонок "пещерного грома"? Мне, а не портовой крысе?
— А я как сказал? Неужели старость берет свое и пора заняться дикцией? Что, прости, тебе послышалось в моих словах?
— Не хами. Письма еще не отправлены, а ящер может и не выстоять против некоторых... экспериментальных образцов. Мне бы не хотелось применять их здесь, но все во имя Союза... Ты же понимаешь. Безопасность — превыше всего.
— Ладно, ладно, без дураков. Что мы, право слово, как дети, — альв построжел, — значит, ты согласна?
— Скорее да, чем нет. Вот только одно "но".
— Так и знал, что осложнений не избежать, — старик комично состроил недовольную гримасу. — Чем ты огорчишь меня на сей раз? Снова задерешь цену?
— Естественно. Теперь с тебя по полтора серебряных за сотню граммов пороха.
— А пол серебряного — не крупновата ли надбавка?
— Назовем это неустойкой. В конце концов, ты заключил сделку и пропал. И еще — придется оплатить то, что украл твой наймит.
— Жестоко и несправедливо! Я же сказал, что ни при чем...
— А это мы назовем страховкой. Зато я поступлю честно — те триста грамм пойдут по старой цене. Серебрушка за сотню. Согласен?
— Куда же деваться? Конечно, да, хотя это разорит Двор и меня лично.
— Сообщи мне, когда твои наниматели пойдут просить подаяние. Посмотрю с превеликой радостью.
— Всенепременно. А теперь, если ты не против, пройдем к весам.
— Конечно, если деньги у тебя с собой...
По мерно качавшейся палубе они подошли к неприметному люку на корме. Океан проверял шхуну на прочность, прикидывая, как бы лучше избавиться от плавучих паразитов, резавших его веслами и винтами. Нервная рябь прибрежных вод пестрела пятнами плавучего мусора всевозможных форм, цветов и размеров. Разнообразные отходы жизнедеятельности экипажей островками усеивали мелководье. Вдруг на какое-то мгновение особенно крупная куча недалеко от шхуны пошевелилась не в такт волнам, но этого никто не заметил. Кроме, пожалуй, альва в чистом белом костюме, но тот ничего не сказал спутникам — угрюмой пожилой альвийке и человеку, походившему на закутанную в голубой кокон гусеницу.
Дверцы люка отворились без скрипа. Человек что-то тихо сказал в темноту, и сегмент спустя на палубу поднялись большие металлические весы, а за ними — два бочонка. На боку одного красовалась ярко-желтая этикетка с изображением то ли перевернутой кроны дерева, то ли расколотой молнией горы. Второй был пуст и безлик.
Ловко манипулируя гирьками, хозяйка шхуны взвесила сначала пустой бочонок, затем полный, произвела в уме нехитрые вычисления и предъявила альву счет. Деланно возмущаясь, альв, немилосердно сотрясая самые основы этикета, задрал пиджак, извлек из объемистого кошеля на поясе двадцать полновесных золотых монет. Пошуровал в кармане и добавил десяток легковесных медяков.
— Не будет ли твой слуга так любезен помочь мне дотащить эту тяжесть до кареты? Честное слово, в моем возрасте она кажется непомерной.
— Не будет, — Талита злорадно усмехнулась. — Даже за отдельную плату. Мы не тратим силы попусту, потому что...
— ...Их нет, — плавно закончил нимало не огорченный покупатель. — Прекрасно понимаю. Когда работает только голова, рукам силы не видать. Что ж, тогда я сам, не торопясь, по-стариковски...
Повинуясь движению его мысли, над бортом шхуны взмыла исполинская волна. Человек в голубом плаще невольно вскрикнул от страха, но женщина, слегка побледнев, только гневно посмотрела на покупателя. Тот пожал плечами. Волна, образовав подобие гигантской клешни, аккуратно подхватила бочонок и вынесла на берег, обильно посыпав окрестности мусором. Лишь самый внимательный наблюдатель, случись таковой поблизости, уловил бы, как старый альв в белом костюме едва заметно подмигнул крупной куче плавника.
— Пожалуй, мне пора догонять новоприобретенное имущество. Не приведи судьба, еще утащит кто, — он подмигнул разъяренной хозяйке шхуны и смущенному собственной трусостью слуге, развернулся и, щегольски постукивая тростью по палубе, направился к трапу.
Десяток сегментов спустя, когда Талита и человек в голубом скрылись в недрах трюма, ураганный порыв ветра налетел с океана, распахнул дверцы незаметного люка на корме, и, действуя слишком целеустремленно для настоящего порождения стихии, сбил с ног двух охранников, стороживших в темноте имущество Союза Вольных алхимиков. Гораздо позже, очнувшись, они долго недоумевали, как можно так синхронно и эффективно споткнуться. Чего только не бывает в темноте.
Сиах уже загрузил бочонок в экипаж, когда от берега к ним двинулся жуткий горбатый силуэт. Ящер не обратил на нее ни малейшего внимания, зато старик, с удовольствием наблюдавший портовую суету, удостоил подошедшего мимолетным взглядом и, выбросив докуренную едва ли до половины сигару, глубокомысленно заметил:
— Сегодня, Гист, я совершил благое дело. Преподал им урок — не задевай того, чьих пределов не знаешь. И ты помог поставить точку в этом маленьком акте возмездия.
— Да еще какую, — проворчал горбун, резко расставаясь с изъяном, и превратился в молодого альва в обтягивающем трико из теплой водонепроницаемой ткани. Горб оказался еще одним бочонком. Размером он был вдвое меньше первого, но на боку красовалась такая же ярко-желтая этикетка.
— Сопрел весь, — пожаловался тот, кого назвали Гистом, оттягивая костюм в особо интимных местах и досадливо морщась.
— Держи, — старик протянул ему термос, — холодный чай. Не бойся, не от этих чокнутых алхимиков. И хватит растягивать яйца, время не ждет.
Сиах зашипел на лошадей, и карета, быстро разгоняясь, помчалась по выщербленной мостовой все дальше и дальше от пристани.
