Индульгенция для алхимика.

ГЛАВА 1

* * *

Его Высокопреподобие, старший брат — инквизитор Дедрик Кинцль, каноник Ордена святого Доминика, энергично потер озябшие руки, сложил их в пригоршню, и, попробовал согреть пальцы дыханием. В самом деле. Не к жаровне же идти? Подле нее экзекутор греется... Собачья должность, визитатор — проверяющий, почти все время — или в дороге, или в подвале. И что ни подвал, то обязательно маленький Коцит, ледяное озеро, где богопроклятый Люцифер терзает в своей пасти Иуду. Кто только придумал вести допросы в подвалах? Наверное, Великомученик, слабый человек столь часто и изощренно истязать себя не мог...

— Записал? — осипшим голосом поинтересовался у своего писаря — аколита. — Повтори!

— Сейчас, дом[1] патер, — секретарь закончил выводить закорючки на большом куске пергамента. Бумага в подвалах быстро сырела.

— Мая числа двадцать первого, в год одна тысяча семьсот четвертый от Рождества Христова в землях Лимбус Инферни, во время после третьей молитвы, в Аллендорфском аббатстве Ордена Лулла, что расположено в Тюрингии, после задержания, предписанного инструкцией, допрашивается ученик коллегиума, субдиакон Густав Шлеймниц. Все верно?

Инквизитор удовлетворенно кивнул. Соблюдать инструкции и предписания — залог скорейшего продвижения по лестнице власти. Три дня подержать в камере, на хлебе и воде, без допроса, на четвертый — показать орудия пытки, и лишь на пятый — начинать разговор. Дел в пустыни и так накопилось достаточно, еле успел закончить.

— Поправь — Святого Лулла. В следующий раз накажу. Далее. Опрос происходит в присутствии наблюдателя аббатства, его Преподобия, препозита[2] монастыря отца Винифрида и декана коллегиума, его Преподобия, отца Мартина, удостоверяющих личность допрашиваемого. Готово? Приступаю к дознанию.

Сводчатый потолок подвала ощутимо давил на плечи, трещали фитили масляных светильников, сквозь камни сочилась вода, пахло сыростью, плесенью, крысами и... человеческим страхом. Мрачно и внушительно. Доминиканец взглянул на подследственного.

Сидящий напротив парень имел обычное простецкое бритое лицо, покрытое редкими шрамами оспин, с небольшим перебитым носом и маленькими поросячьими глазками непонятного цвета, сидевшими в глубине черепа. Остриженная, как и положено субдьякону, русая чёлка, открывала невысокий покатый лоб, украшенный разорванной надвое левой бровью, которая теперь росла двумя пучками кустистых волос. Широкие скулы и тяжелая нижняя челюсть выдавали вовсе не благородное происхождение, а намечающийся второй подбородок придавал некоторое сходство с молодым кабанчиком.

И кто бы мог подумать, что за столь заурядной внешностью скрывается живой и пытливый ум? Ведь смог же Шлеймниц обставить встречу с сестрой так, что об этом узнали только спустя декаду? А все попытки его разговорить, даже во время исповеди, как утверждает брат Винифрид, завершились ничем, студиозус весьма ловко уходил от наводящих вопросов. И сейчас, сидит, как будто по ошибке в камеру попал. Ни напряжения, ни страха... Обиженную мину только скорчил, праведник... Весьма перспективный молодой человек. Такие кадры пропадают! Инквизитор, чуть заметно вздохнул.

— Итак, Густав Шлеймниц, рожденный в Гёттингене, в одна тысяча шестьсот восемьдесят втором году, в семье почтенного купца Фридриха Шлеймница?

— Да, Ваше Высокопреподобие, — голос молодого субминистратума[3] слегка дрожал, но звучал твердо.

— Про вероисповедание и прочее не спрашиваю, раз являешься младшим служителем святого Лулла. Знаешь ли ты, по какой причине заключен под стражу?

Короткая пауза.

— Нет, дом патер. Этого мне не сообщили.

Хитрец, однако! Не сообщили... Надо же?! Ладно, начнем издалека.

— Знаком ли ты с фратером Клаусом Венехаймом?

— Это который следит за учебными лаборариумами[4] ? — уточнил трехбровый.

Нет, он что, издевается? Кинцль даже фыркнул. Разговор его начал немного забавлять.

— Значит, знаком, — тон доминиканца стал утвердительным. — А знаешь ли ты, что теперь бедняге предстоит три года корчевать пни в Фулденском урочище? Благодаря тебе, между прочим! — уловка старая, но можно и попробовать. Вдруг попадется?

Подследственный осторожно потер нос двумя пальцами.

— Мне? Тогда я рад за него. Брат Клаус давно хотел отпроситься у настоятеля на другую работу. Жаловался на отросший живот.

Инквизитор криво улыбнулся.

— От живота он теперь избавится. Не без твоей помощи, конечно...— и, многозначительно замолк.

Шлеймниц ничего не сказал, поскольку прямого вопроса не ставилось. Хм. Не дурак.

— Но речь сейчас не о нем, а о твоей сестре, — доминиканец сменил тактику, выкладывая первый аргумент. — Знаешь ли ты, что она бежала из монастыря клариссинок, куда ее определили попечители?

Густав утвердительно кивнул.

— Да, дом патер. Я об этом слышал.

Попробуем закрепить и выложить еще один факт:

— А тебе известно, что она бежала вместе с еретиком и изменником Короны? Со своим любовником Йозефом Франке?

Студиозус недоуменно вскинул брови. Да ему в театре играть надо!

— Нет, Ваше Высокопреподобие! Неужели? Бедная сестра... — и удрученно опустил голову.

— Ты еще скажи, что вы после этого не встречались, — ехидно заметил Кинцль, ожидая ответ на провокацию.

Вот тут студиозус клюнул.

— Нет, дом патер. Свою несчастную сестру я не видел с тех пор, как поступил в коллегиум. То есть, почти пять лет.

Инквизитор тут же сделал подсечку.

— У нас есть свидетели, которые вас видели здесь, в аббатстве около двух месяцев назад. Ты сможешь опровергнуть их показания?

Но ловкач выкрутился:

— Ваше Высокопреподобие, да мало ли с какой паломницей я мог разговаривать, указывая дорогу? Если ее узнали, то почему не задержали? Разве приметы, развешанные в каждом полицайстве, написаны мелким почерком? Повторю: с сестрой я не встречался. Ибо говорил Каин: "Я не сторож брату своему". А я — сестре.

— А, так она вырядилась пилигримом? — колкость студиозуса доминиканец пропустил мимо ушей.

— Не знаю, дом патер. Но с иными женщинами я просто не беседую. У нас монастырь, а не Гамбургский порт.

Кинцль хмыкнул и сделал попытку атаковать еще раз:

— А с Йозефом Франке?

— Нет! — звучало категорично. — С ним, с этим мерзавцем, я вообще незнаком!

— Ты торопишься с ответами, молодой человек, — голос инквизитора стал мягким и задушевным. — Пойми, ты в руках своих братьев. Не опасайся ничего! Ведь все что мы хотим сделать, это для твоего же блага. Тебе еще неизвестно, в чем это благо состоит, но скоро узнаешь... Продолжаешь настаивать? Подумай!

— Дом патер... — студиозус шумно сглотнул слюну, — я понимаю... вы желаете лишь добра... — облизал пересохшие губы, нервно взглянув в сторону экзекутора, ради развлечения взявшегося крутить в пальцах щипцы для выдергивания ногтей, — но я действительно не виделся ни с сестрой, ни с Франке! Ваши свидетели ошибаются!

Инквизитор молчал, не отрывая взгляда от подследственного, ожидая, пока тот начнет ерзать на стуле. Но Шлеймниц смотрел прямо, всем своим видом словно говоря: "Я не вру!" и дергаться не собирался. Вот упрямый осел!

— И, конечно, куда они могли бежать, ты не имеешь никакого понятия? — этот вопрос доминиканец задал уже для проформы, даже не надеясь на ответ. Но ошибся.

— Я могу только предполагать, Ваше Высокопреподобие. Скорее всего, они перешли Колючие горы, и стали искать укрытия у наших родственников, Хевелиушей, в Гданьске. Еще могли попробовать сесть на корабль до Ледяных Баронств... или Джабана. Но, повторю! С ними не встречался! И где прячутся — не знаю.

Каноник лишь недоверчиво покрутил головой.

— Значит, добровольно говорить не желаешь, — посмотрел на палача. Жаль, что в отношении этого деликвента[5] запретили пытку. Уж больно упертый оказался, ни предвариловка, ни открытые факты его не берут... но на дыбе и не такие языки развязывали. Ладно, в конце концов, нужен не этот жалкий студентишка, а еретик Франке. Упорствует? Пускай. От охотников еще ни одна "лисица" не ускользнула. Комтур[6] предупреждал: допрос вести мягко, жестких методов не использовать, чуть пугнуть — и хватит. У епископа явно есть задумки...

— Я сказал все, что мог, Ваше Высокопреподобие, — пожал плечами субдьяк. — Добавить мне нечего.

— И ты готов свидетельствовать на Библии? — брат — инквизитор вновь потер руки, к этому времени уже почти согревшиеся.

— Да, дом патер, — твердо ответил субдьякон. — Хоть сейчас!

— Отец Винифрид? Отец Мартин. Будьте очевидцами! — и протянул Шлеймницу свое старое Евангелие в истертом кожаном переплете. — Ты успеваешь записывать? — в сторону секретаря.

— Э... да... герр Кинцль... готово!

— Клянись, Густав Шлеймниц. Клянись в своих словах!

Субминистратум поклонился, поцеловал серебряный крест обложки, положил левую руку на сердце, прижал Святое Писание куда-то в область солнечного сплетения и, торжественно произнес:

— Говорю Вам, клянясь на Священной Книге! Элизу Шлеймниц и Йозефа Франке в этом году я не встречал и с ними не разговаривал!

— Свидетельствую, — глухо пробасил отец Винифрид.

— Свидетельствую, — проскрипел отец Мартин.

Визитатор лишь досадливо цыкнул зубом. Такая клятва не стоит ровно ничего, юнец опять нашел выход. Ведь беглецы могли сменить имена и документы, так что формально студиозус ни капли не солгал...

— Хорошо же! — угрожающе произнес Кинцль. — Вы, молодой человек, о наказании клятвопреступников помните? Замечательно! Тогда идите, и не забывайте об этом!

Студиозус смотрел на доминиканца непонимающе.

— Я могу идти? — не веря своим ушам, переспросил Шлеймниц.

— Да, — подтвердил каноник. — Ты свободен, можешь идти. Если потребуешься, то тебя найдут!

Субдьяк встал.

На своей скамье зашевелился глава монастырских соглядатаев, отец Винифрид.

— Да, брат? — не по Уставу обратился к нему инквизитор. — Ты что-то хотел сказать?

Второе лицо аббатства от такой фамильярности слегка дернул щекой, но все же произнес:

— Э... да, герр Кинцль. Обратиться к студиозусу Шлеймницу. С вашего позволения, — чуть ехидно добавил препозит.

Следователь кивнул.

— Дозволяю, — и бросил писарю, — Аколит, заканчивай протокол. На моих словах, дальше не надо.

— Кхм... — приор оправил складку рясы. — Густав, иди, умойся — и на святое причастие. А потом — на исповедь, настоятель тебя ожидает. И нигде не задерживайся!

Субминистратор осенил себя крестным знамением, поклонился присутствующим, на негнущихся ногах пошел к выходу. Его выпускают! Господи, чудны дела Твои, Господи!

* * *

Беседа с настоятелем началась с неожиданного вопроса.

Отец Сулиус, подозрительно взиравший на хмурого, чуть отощавшего, субдьякона, пригладил бороду и поинтересовался:

— Скажи, любезный юнгерменн[7] , как поживает твой товарищ, которого ты привел из Сантьяго-де-Компастелло? Хорошо ли он справляется со своими обязанностями фамулуса[8] ? К поступлению в коллегиум еще не готов?

Шлеймниц, ожидавший совсем другого, слегка опешивший от такого поворота темы, не нашел ничего лучше, чем выдать первое пришедшее в голову, то есть неприукрашенную правду:

— Нет, дом аббат. Грамота дается ему тяжело. Но он старается... А помогает в меру своих скромных сил, лично у меня нареканий к лиму[9] Прошу нет. Но, думаю, что перед Испытательным Капитулом он сможет предстать не ранее, чем через год.

Голос студиозуса, приятный молодой баритон, слегка хрипел, выдавая пережитое напряжение.

Пресвитер недовольно покрутил головой.

— Тем хуже. В таком случае ему придется разделить твою участь. Ты понимаешь, что мы вынуждены тебя наказать? — в речи аббата послышались строгие официальные нотки.

Густав молча кивнул.

— Это радует. Кхм. Не придется много объяснять. То, что освободили из-под следствия, это, конечно, хорошо... Но причина в другом. Если карать всякого, подозреваемого инквизиторами, то нам всем место или на рудниках, или — в подвалах, — настоятель тяжело вздохнул, затем продолжил уже без напускной строгости. — Я тебя исключаю из коллегиума. Вынужден это сделать. Орден святого Лулла не может позволить, чтобы в его служителя тыкали пальцем и говорили: "Смотрите, это брат той доброй монахини, что удрала с первым встречным проходимцем, до того ее демоны одолели. И этот, поди, такой — же, прихожанок соблазняет Царствием Небесным, ищет любовницу побогаче"...

Шлеймниц вскинулся.

— Но дом аббат, вы же знаете...

— Тише, тише, сын мой, — отец Сулиус выставил перед собой аристократически узкую ладонь в защитном жесте. — Знаю я, визитаторы тоже знают. Но... Миряне обсуждают бегство сестры Элизы не только в Гёттингене, эта скандальная новость, как зараза, проникла и в другие города. Еще бы! Впервые за триста с лишним лет, монахине, соблазненной пособником дьявола, удалось обвести вокруг пальца каноников Капитула и скрыться от инквизиторов. Такого удара по своему престижу Доминиканцы не потерпят. Рано или поздно ее найдут, определят наказание... Ты можешь остаться в Аллендорфе. Здесь, — настоятель выделил слово, — и в Романии, учиться тебе запрещено. Пройдет время, пересуды утихнут, тогда восстановят... в студентах и в субдьяконах. И, возможно, рукоположат. Но сколько этого ждать — известно одному Богу, — настоятель поставил локти на стол и сплел пальцы в замок, ожидая, пока его слова дойдут до ученика.