Постникова Екатерина
НЕЗАКОННОРОЖДЕННЫЙ
"Пункт 1. Начальник прав.
Пункт 2. Начальник прав всегда.
Пункт 3. Если начальник все-таки неправ,
смотри пункт 1"
служебный фольклор
"Мужчины играют в любовь ради секса,
женщины играют в секс ради любви"
народная мудрость
* * *
Он спросил: "Мама, а что у человека болит сзади, вот здесь и здесь?..". Она возилась с ужином и ответила, не задумываясь: "Почки". Мальчик влез на табуретку, сложил руки на пластиковой крышке стола и уютно пристроил на них светло-русую голову: "Это опасно?". "А почему ты спрашиваешь? — мать слегка встревожилась и отложила нож, которым резала морковку. — У тебя болит?..". Сын невесело улыбнулся: "Нет, я еще маленький. Это у него болит. Он выпил все таблетки, а телефон дома не работает. Ему придется идти на улицу, чтобы вызвать "скорую" из автомата". "Опять придумываешь, — она вздохнула и вновь уткнулась в готовку, покусывая нижнюю губу. — Я тебе говорила, папа тебе говорил.... Нет никакого "его", это тебе кажется".
Мальчик засопел, как сопел всякий раз, когда взрослые ему не верили: "Я не вру. Я никогда не вру, между прочим! Сама меня учила говорить только правду!". Его маленькое лицо с россыпью веснушек вокруг носа сделалось обиженным, и мать, снова бросив нож, беспомощно подняла руки, будто сдаваясь: "Не врешь, не врешь! Я неправа. Но ведь никакого "его" нет. Наверно, это твой внутренний голос. У меня тоже так бывает... иногда. А в детстве постоянно было. Это у всех. Вот скажи: что он тебе сейчас говорит? — она лукаво оглянулась на холодильник, где на нижней полке хранились для мальчика конфеты. — Говорит он что-нибудь насчет того, что я сейчас сделаю?".
Глаза ребенка стали круглыми и забавно удивленными: "Мама, он же не со мной разговаривает, а сам с собой. Как будто меня вовсе нет. Сейчас он говорит: "Блин, неужели я сдохну здесь?". Ему очень, очень больно!". "Юра! — шокированная, мать почти рухнула на табуретку. — Ну, откуда это слово: "блин"?!.. Мы с папой разве так говорим? Никогда, ни разу в жизни мы при тебе не...". "Мама! — со слезами в голосе выдавил мальчик. — Это не я, это он! А если он правда умрет?!". Слезы хлынули, и мальчишка завсхлипывал, закрыв лицо маленькими чистыми ладошками.
В двери квартиры заворочался ключ, раздались шаги, и в крошечную четырехметровую кухню вошел, сразу заняв весь свободный объем, рослый мужчина в меховой куртке с запорошенными снегом плечами: "Хэлло, май фэмели! Хау ду ю ду?.. Чего ревем? — он погладил плачущего сына по голове и сурово посмотрел на жену, застывшую статуей у стола. — Саша, что опять такое?". "Аля, — машинально поправила жена. — Я просто теряюсь. Сам с ним поговори, у меня уже крыша от этого едет...". Снег потек, тая. Мужчина спохватился, ушел раздеваться, крикнул из прихожей: "Я вам мороженое купил!".
Мать и сын переглянулись — одна с растерянностью, второй сквозь слезы. "Не говори! — одними губами попросил мальчик. — Придумай что-нибудь!". "Юрок, что случилось-то? — мужчина вернулся с пакетом, полным деревянных брикетов пломбира. — Смотри, папа мороженое купил. Хочешь кусочек, чтобы не ревелось? Кто обидел? В саду, что ли?". "Я еще не ужинал, — совсем спокойно, уже не всхлипывая, ответил мальчик. — Папа Женя, а ты мне карандаши принес?". Теперь переглянулись родители. "Не папа Женя, а просто папа, — со странной интонацией сказала мать. — Скажи: па-па". "Я не грудной, — слезая с табуретки, независимо сообщил мальчик. — Я сам знаю, как говорить, — он пошел из кухни прочь и добавил уже из коридора: — Ничего тут обидного. Это я любя". Его худенькая спина в полосатом джемпере исчезла в маленькой комнате, дверь тихо закрылась.
"Я думаю, у него в группе есть какой-то усыновленный ребенок, — подумав, сказала Аля. — А наш наслушался, как тот рассказывает про отчима. Ты сегодня рано — что-то случилось?". Ее муж пожал плечами, уселся и стал чистить над расстеленной газетой картошку: "Ничего, просто отпросился. Слушай, но я-то Юрке не отчим. Или там вся группа этим заразилась? Смотри, а то я пойду, воспитательнице мозги-то вправлю. Что за "папа Женя"? Мне уж перед соседями неудобно. Неизвестно что думают".
Из комнаты мальчика неожиданно донеслись приглушенные рыдания.
"Господи! — Евгений положил недочищенную картофелину и встал. — Я с ним поговорю. Может, его избили? Или эта идиотка Елена Федоровна опять его за уши таскает?". Аля сделала протестующее движение: "Я сама. Он сегодня какой-то... Женечка, ты в это не вмешивайся. Он тебе все равно не скажет". Мужчина сердито поиграл желваками: "В конце концов, это мой сын. А получается, что только твой. Так нельзя. Пусти меня — мы уж как-нибудь договоримся. Как мужчина с мужчиной". "Ладно, попробуй...".
Аля осталась одна, достала дрожащими руками сигареты и открыла форточку. Снаружи была зима, давно стемнело, проспект гудел от транспорта, круглые огоньки фар сплошным потоком уползали в тоннель и таким же потоком выползали из него по встречной полосе. Синие фонари сияли на столбах многократно повторенными лунами. В яркой витрине магазина напротив уже появилась искусственная елка, и маленький Санта-Клаус рядом с ней безостановочно поднимал и опускал руку с серебристым посохом, вертя смешной головой в красной с белым островерхой шапке. Проехала "скорая помощь", и Аля, вздрогнув, проводила ее взглядом, слушая сквозь двойные стекла низкие завывания сирены. Машина нырнула в тоннель, и звук сразу отсекло. "Дай Бог тебе успеть, — шепот замерзших губ вдруг выдал тревогу. — Давай, жми на газ, там кому-то плохо...".
Она закрыла глаза, совсем забыв о сигарете, и пепел просыпался на подоконник. Что-то было там, глубоко внутри, за сознанием и подсознанием, может быть — в душе? Что-то прохаживалось во мраке, словно большая кошка, и готовилось начать царапаться, чтобы попроситься наружу. Что там? Кто там?..
Аля не впервые вспомнила слова лучшей подруги, сказанные Бог знает сколько времени назад: "Генетический анализ стоит бешеных денег, но это дело десятое. Допустим, Женьку тебе удастся обмануть. Но себя-то не обманешь. Тебе очень нужна эта правда? Ты сможешь с ней жить, если что?..". "Смогу, — вслух, словно в квартире никого не было, сказала она. — Ты мне на другой вопрос ответь. Мой ребенок — действительно какое-то аномальное явление, или я просто сошла с ума? Скажи, как медик, ты же все знаешь".
Подруга Таня, правда, всегда смеялась: "Я не медик, я — администратор". Но образование-то никуда не денешь, оно само собой вылезает, подсказывая ответы на вопросы. И есть лишь один вопрос, на который никакой диплом ответить не поможет, потому что аномальными явлениями (или чудесами?) медицина, увы, не занимается...
ЧАСТЬ I.
"МИГ" стартует на рассвете.
— А мы правда будем все время ходить в форме?..
— Что тебя в этом прикалывает? Ну да, будем. Думаешь, это так здорово? Мой отец говорил, что форма, а особенно галстук — это оковы человеческого разума. Знаешь, что такое галстук? Это такая зеленая гадость на резинке, которая тебе или мала, или велика, а если даже как раз, за него обязательно кто-нибудь дернет.
— Ну и что?
— А пилотка все время сваливается, и ее надо прикалывать к волосам "невидимками".
— Потише можно говорить?! — из кабинета напротив высунулась толстая тетенька с пышной прической, заставляющей забыть не только о пилотке, но и вообще о любом головном уборе. — Тут военкомат, а не дискотека!
Девчонки замолчали, сидя, словно два воробышка, на жестких казенных стульях. Тетенька убралась, недовольно шевельнув ноздрями.
— Овца какая, — чуть слышным шепотом сказала Таня, наклоняясь к уху подруги. — У людей радость, а она взяла и все испоганила.
Аля кивнула, подумав, что настоящую радость никто на свете испоганить не в состоянии. Счастливая картинка: желтый коридор с распахнутой в торце дверью в яркую зелень, отчаянное пение птиц, косые, чистые солнечные лучи, почти непереносимый запах свежести после дождя, а сердце стучит громко, как военный барабан, и подпрыгивает к самому горлу. Руки не могут спокойно лежать на коленях и хватаются то за папку с документами, то за подол короткой юбки, то начинают теребить резинку лежащей на груди косы, то просто мечутся, как странные, отдельные от тела существа. А дверь рядом все не открывается, ответа нет, и от этого страшно и очень хочется курить.
— Тань, чего они? Может, нас вообще не призовут?
Таня поглядела на часы и улыбнулась спокойной улыбкой человека, уверенного, что все будет хорошо:
— Семь минут прошло. Ты смогла бы за семь минут два "военника" выписать?
— Я выйду, покурю, ладно? — робко спросила Аля.
— Выйди и покури, — рассудительно кивнула подруга. — И подыши на счет "три", а то у тебя инфаркт будет. Если позовут, я тебе скажу.
Какой гладкий, вымытый, нежно-коричневый линолеум в этом коридоре и как далеко идти до двери! Ноги совсем не движутся, туфли прилипли к полу, а воздух сопротивляется, словно вода, и не пускает на улицу, в солнечный майский день, кипящий вокруг низенького старого здания военкомата.
— Шире шаг! — забыв про тетеньку напротив, скомандовала Таня, и тетенька тут же снова высунулась и начала бубнить.
Аля вышла на истертое тысячами ног крыльцо и обессиленно прислонилась к желтой шероховатой стене, глядя, как одетые кто во что горазд призывники строятся в шеренгу под присмотром немолодого и маленького, как гном, подполковника. Множество голодных взглядов тут же приковалось к стройной девчонке в коротеньком цветастом платье — будущие воины смотрели так, словно Аля была последней девушкой, которую им довелось увидеть в жизни. Ей стало смешно, и она осторожно, косясь на сердитого офицера, помахала им кончиками пальцев. Призывники заулыбались.
— Что смешного я сказал?! — немедленно заорал подполковник, встряхивая списками. — Отставить улыбки в строю!
Низко над военкоматовским двором, огороженным древним деревянным заборчиком, пролетел, широко и свободно разбросав крылья, белый голубь — символ мира, разве что без зеленой веточки в клюве. Он летел куда-то по своим птичьим делам, но Аля улыбнулась и ему, словно он принес добрую весть, и тут же из мягкого полумрака коридора донеслось: "Алька, иди сюда!". Покурить она так и не успела.
Суровый мужчина в гражданском костюме с галстуком (на который Аля с опаской покосилась) выложил на стол две новенькие красные книжечки и торжественно поднялся со стула:
— Плетнева Татьяна Николаевна!
Таня шагнула к столу, делая вид, что не волнуется, но ее обтянутые джинсами коленки заметно дрожали.
— Плетнева Татьяна Николаевна, тысяча девятьсот семьдесят первого года рождения, русская, родилась в Липецке, приказом номер пятьдесят четыре от сегодняшнего числа вы призваны в ряды Вооруженных сил Российской Федерации и отбываете для дальнейшего прохождения службы в войсковую часть номер
* * *
*. Поздравляю. Вот тут распишитесь.
— Спасибо, — деланно равнодушно сказала Таня, перехватывая поудобнее шариковую ручку.
Аля попыталась сглотнуть, но во рту пересохло.
— Малышева Александра Юрьевна, тысяча девятьсот семьдесят третьего года рождения, русская, родилась в Москве, приказом номер пятьдесят четыре от сегодняшнего числа вы призваны в ряды Вооруженных сил Российской Федерации и также отбываете для дальнейшего прохождения службы в войсковую часть номер
* * *
*. Поздравляю. И вы, пожалуйста, распишитесь. Я одного не понимаю: у нас для женщин призывной возраст — двадцать лет. А вам двадцать исполнится только в ноябре. Где у военкома глаза были?..
— Она — ценный специалист, — объяснила Таня, листая свой военный билет, еще пахнущий типографской краской.
— Да неужели? — мужчина склонил голову набок, разглядывая красную от смущения и едва не плачущую Алю. — Образование у вас — средняя школа. Или я что-то недопонял?
— Я — умею — рисовать! — роботом, почти не соображая, ответила ему Аля и неуклюже поставила в бумагах свою угловатую подпись.
— А-а, вон оно как.... Ну, правильно, в армии такие люди нужны... — сдерживая смех, покивал ехидный товарищ. — Будете там — Шишкин войскового масштаба.
Еле передвигая деревянные ноги и поминутно оглядываясь на ухмыляющуюся подругу, Аля покинула кабинет, прошла той же дорогой, по которой шла за несколько минут до этого, и очутилась в пустом теперь, насквозь солнечном дворе. Таня подтолкнула ее в спину и тонким, счастливым, готовым взорваться голоском поинтересовалась:
— Киса, позвольте вас спросить, как художник художника — вы рисовать умеете?
Аля обернулась, секунду глядела беспомощными круглыми глазами и вдруг начала смеяться. Смех не поддавался никаким тормозам, он поднимался из переполненной солнцем души и рвался на свободу, вышибая слезы и заставляя свою хозяйку судорожно хватать ртом воздух в перерывах между приступами бешеного хохота. Потекли новые слезы, но на этот раз — от облегчения.
— Понабрали малолеток, — ворчливо буркнула Таня, изо всех сил заставляя себя даже не улыбаться. — Учи их, воспитывай, сопли вытирай, подгузники меняй, а они тебе будут еще права качать, бить себя в грудь и орать, что ужас какие взрослые.
Аля замахала на нее руками и отступила от крыльца, согнувшись и не в силах перестать хохотать. Она пятилась, роняя слезы на теплый серый асфальт, пока не уперлась во что-то живое, и лишь тогда распрямилась и ойкнула. Тут начала смеяться Таня, потому что этим "чем-то" оказался сравнительно молодой майор, стоящий в обнимку с плотно набитой сумкой.
— Ни фига себе, — пробормотал он, поочередно рассматривая девчонок. — А можно узнать, отчего такая радость? Женихов, наконец, в армию забрали — свобода попугаям?
Алю снова разобрало, и она без сил опустилась на корточки, подвывая. Таня смогла говорить и объяснила натужным голосом:
— Это не женихов, это нас с ней в армию забрали. Вы не обращайте внимания, у нее это вообще-то бывает.
— Бывает, да? — майор сочувственно посмотрел на рыдающую Алю. — А вы что, медички?
— Я медичка, а она — художник, — сказала Таня.
Майор неуверенно улыбнулся:
— Какой... жизнерадостный художник. Она случайно не карикатуры рисует? А может, мультфильмы из армейской жизни?
Аля застонала.
— Прапорщиками будете? — майор никак не хотел отстать и хотя бы этим прекратить истерику.
— Не-а, пока солдатами, — Таня сошла с крыльца и принялась гладить подругу по голове. — Видите, как человек радуется?
— Вижу. Даже завидно, я после училища таким веселым не был... — он помолчал и вдруг торжественно, даже выпрямившись, продекламировал: — "Ну что, мой друг, с тобой? Ведь мы не виноваты. Там жизнь вокруг, сады цветут, а мы с тобой, увы, солдаты. Здесь назовут тебя неряхой, сотрут достоинство и честь, а ты в душе пошлешь всех на... — майор сделал паузу, — и, как всегда, ответишь — "Есть!"
Таня вытаращила на него глаза и мгновенно впала в точно такое же состояние, в каком пребывала ее подруга. Аля же вдруг подняла счастливый заплаканный взгляд и очень серьезно сказала:
— Какие хорошие стихи!
Тут начал смеяться майор, и несколько минут все трое не могли произнести ни одного слова. Со стороны могло, наверное, показаться, что это просто компания старых друзей смеется над свежим анекдотом, и лишь офицер знал, что зависть, вспыхнувшая в этот момент в его душе, долго будет вспоминаться и даже греть, словно и не зависть это вовсе, а почти забытое воспоминание детства, когда все было логично, понятно и хорошо...
