Песня баньши

Песня баньши.

Пролог

Не так давно в параллельной вселенной....

* * *

Баньши умирала. Она чувствовала, что ее срок вышел, и ей не суждено увидеть утро следующего дня. Но она так и не нашла себе преемницу. Силу надо было кому-то передать, и на это оставалось лишь несколько часов. Кто? Кто сможет принять и не сойти с ума? Кто сможет защитить? Она слишком долго думала. Срок выходит. Надо подниматься и идти. Искать. Нет силы в дряхлом теле. Как жаль, что она приходит только ночью. И тогда молодость снова возвращается, или, точнее, безвременье. Сила не стареет, но тело смертно. Шаг...Еще шаг...Открыть дверь...Ступеньки...Как много ступенек...Скамейка...теперь ждать...Первая. Кто первая, той и отдам...Пусть решает судьба...

* * *

8.09.20__

Люблю осень. Осенняя пора и тра-та-та. Классики уже потрудились над описанием этой поры. Но ранняя, дослякотная осень — мое любимое время года. Прозрачный замерший воздух, лысеющие деревья и остатки их шевелюры под ногами. Запах грибов даже в тех местах города, где их по определению быть не может. Все еще ласковое, но уже ленивое солнышко свысока похлопывает прохожих по лысинам, волосам и шляпам, прощаясь перед уходом в отпуск, когда на его место придет серая пакость, по недоразумению носящая имя "небо", с белым блином, на который даже можно смотреть не щурясь.

Хотя август все же лучше. Потому что осень в наших местах наступает скорее в августе, чем в сентябре, как ей приписывает календарь. Но в августе не надо идти на учебу. Все дело в том, что я люблю музыку. Просто я не люблю ее плохо исполнять. А по-другому я не могу, несмотря на все надежды моей учительницы, возложенные на меня в начале обучения и висящие сейчас на мне как камни. Шла б я лучше работать каким-нибудь бухгалтером. Глядишь, там толку больше б было. На кнопки калькулятора тыкать много сил не надо. А вот на скрипке играть... Ну деревянные руки у меня. А голова дубовая, раз я опять на занятия иду, а не документы забирать.

В общем, в этот не самый мерзкий день на земле, я шла в училище в самом премерзком настроении. Футляр со скрипкой в одной руке, тяжеленный пакет с нотами по специальности, учебником по музлит, тетрадями по сольфеджио — в другой. Шла знакомой дорогой, привычно осматривая деревья. Зачем? Ну, естественно, выбирала то, на котором я повешенная буду смотреться романтично, и на которое взобраться смогу прежде, чем меня отловят и в дурку отправят. В моих мыслях "романтично" занимало первое место. И выглядеть я должна была аки ангел парящий, вся такая белая, воздушная, с умиротворенным и слегка укоряющим окружающих лицом. Чтоб, значит, прочувствовали и пожалели все. Видение синюшной, перекошенной морды я усиленно от себя отгоняла. Вот такое настроение. Самоубийственное. Потому что сегодня не просто занятие, а репетиция с Константином Станиславовичем.

Когда на втором курсе местная знаменитость решила подзаработать трудом концертмейстера в музыкальном училище при консерватории славного города Итого, девчонки нашего класса пищали от восторга. Константин Старогородов — мечта почти всех представительниц женского пола от 15 до 60 лет в городе, а уж в здании консерватории-училища плотность особей на один квадратный метр, падающих в обморок при его появлении, самая высокая. Темноволосый, в меру симпатичный, без приторности и свойственного некоторым представителям богемы налета голубизны, высокий, и очень-очень-очень талантливый. Некоторые даже, не боясь породить в нем звездную болезнь (куда еще больше), называют его гениальным пианистом и сравнивают с Моцартом (как будто они слышали игру последнего). Ту громадную кучу конкурсов, где Костя( Костечка, Костюнчик, Котик и т.п., на что способно женское обожание) взял первую премию, не сможет перечислить даже он сам.

И вот такой талантливый, гениальный и прочее, и прочее, аккомпанирует убогим и простым нам. Или, точнее, убогая-то я одна. Остальные в меру талантливые. Пусть мера и маленькая, но она присутствует. У меня ж хоть все закрома перетряси, таланту на грамм не наберешь. Что там увидела моя незабвенная преподавательница, Агнесса Ефимовна Гинзбург, когда уговаривала поступать в училище, до сих пор не понятно ни мне, ни ей. Наша еврейская мама в таком возрасте, что уже нянчит правнуков. И, боюсь, маразм уже стал ее гостем. Наверное, именно во время такого посещения ей и показалось, что из меня может получиться путный музыкант. Я вот только не понимаю, почему после Агнессы он, маразм, наведался и ко мне.

И все бы ничего, ну, еще одна неудачная репетиция. Не первая, не последняя. Но я тоже принадлежала к падающей в обморок категории. Рядом с Костей у меня отказывали последние, случайно заблудившиеся в голове мозги. А руки, ноги и некоторые другие части тела начинали жить отдельной от меня жизнью, и напрочь не хотели слушаться хозяйку.

И снова видеть презрение в его серых глазах...Может, вот это дерево подойдет? Над скамейкой, залезать удобно. Правда на скамейке старушка сидит, но не вечно же она здесь будет. Хотя некоторые такие бабушки рождают во мне твердую уверенность, что появились они на свет именно в таком виде — в пальто, у подъезда, вместе со скамейкой.

Так рассуждая, я невольно затормозила перед подъездом дома, будто и правда оценивала яблоню, склонившую ветви над скамьей, на предмет привязывания петли. Которой у меня, естественно, не было. Мечты, мечты.... Идти никуда не хотелось. Хотелось исчезнуть. Сейчас и немедленно. Погрузившись в мрачные глубины себя, я не сразу поняла, что старушке что-то от меня надо.

-Простите, я не расслышала. Вы мне?— подходить я не спешила. Вдруг это она сама с собой или с неведомыми голосами, которые после определенного отрезка жизни появляются у многих.

-К тебе, к тебе. Этот...— старуха пошамкала губами, вспоминая слово. Слово не вспомнилось. — Упал он. Встать надо.— Она беспомощно повела глазами вокруг.

Интересно, кто "он"? Зять-сын-муж-сосед-дворник-итакдалеепосписку пьяный где-то валяется? А мне что, ищи его и в вертикальное положение переводи? Я растерянно стала рассматривать ближайшие клумбы и кусты на них. Никаких тел не наблюдалось.

-Бабусь, а кто он-то? — я оценивала пути отступления. Может, есть здесь еще кто-то на кого можно переложить разговор? Но во дворе, как назло, никого не было. Даже воробья.

-Этот...— она пошарила в воздухе правой рукой, будто пытаясь что-то поймать или сжать. — Встать...— и выжидающе на меня уставилась. Ого, а взгляд-то у старухи какой. Как иголками колет. Глаза голубые, чуть не светятся. Не старые глаза. Хотя на вид старушка как старушка. В зеленом, драповом, еще советских времен пальто, с коричневым облезлым воротником из непоймикого. Вязаная шапочка, толстые гетры, домашние шлепанцы. Сама худенькая, маленькая, ссохшаяся. Рука как куриная лапка. Что ж ей надо-то? Тут мои глаза углядели валяющийся под скамейкой посошок. Так вот что ей надо! Он упал, а старушка то ли не поняла куда, то ли поднять не может.

-Так Вы про клюку что ли? Сейчас подниму, — я подошла, положила футляр на скамейку, подняла посошок и вложила ей в руку. Вот тут и случилось неожиданное. Старуха резко и сильно, так, что у меня отнялась вся правая рука до плеча, схватила меня за запястье левой рукой. Блин, все-таки психопатка.

-Бабуль, Вы что делаете?! Мне же больно!— закричала я, пытаясь вырвать свою руку из ее лапок. Не тут-то было. Она держала как медведь свою жертву. В голове проскочил весь скудный запас матов. И во дворе тишина. Никакого привычного шума города. Даже воздух замер, и листья остановились, не долетев до земли.

-Это сейчас пройдет, — неожиданно четко и ясно сказала она. Приехали. Кажись старушка относиться к редкому подвиду маньяков-убийц — старушка-замочушка. И чем она будет сейчас меня убивать? Не смотря на жуткость ситуации, меня стало пробивать на истерический смех.— Это теперь твое. Храни, и делай это лучше, чем я.

С этими словами она отпустила меня. И пока я остолбенело стояла, старуха скрылась в подъезде. Лишь когда дверь захлопнулась за ней, я пришла в себя. Ветер взметнул листья, на скамью сел облезлый голубь, и стало слышно, как в соседнем дворе воет, призывая хозяина, машина. Хотела пойти за старухой, но подъезд без чипа не открывался. Рука действовала нормально, боли больше не было. Не было и никаких следов от старухиного захвата.

-Маразматичка старая, — вслух ругнулась я, чтобы окончательно избавиться от испуга.— Вот и помогай таким. На всю жизнь заикой сделают.

Забрала скрипку со скамейки и побрела в училище, смутно надеясь, что ночью какие-нибудь террористы его взорвали, и мне не придется больше мучиться.

* * *

Баньши улыбалась. Она смогла, передала. И в неплохие руки. Девочка музыкант. Значит, ей будет проще петь Песню. И хорошо бы она это сделала лучше.

Такую, улыбающуюся, ее, уже холодную, и обнаружила через час соседка на площадке второго этажа.

ЧАСТЬ 1.

15.09.20___

-Наташа, ну я просто не понимаю, что с тобой! Ведь ты только что разыгрывалась, и уже что-то хоть как-то звучало! А сейчас... Ну на первую акцент! ТАдада, тАдада. А не тададА, тададА. Неужели ты не слышишь?— возмущенный жест в мою сторону.

Не-а, не слышу. Точнее, слышу-то я, что делаю акцент на первую, а оно вишь как в реальности...Я наблюдала за расхаживающей по классу Агнессой. Шла двадцать седьмая минута репетиции с концертмейстером. Так точно я знала, потому что следила за часами, висящими под потолком напротив меня. И тем дольше и чаще, чем больше мне хотелось расплакаться. Если лицо вверх поднимать, то слезы по щекам не покатятся. Агнесса ходила из угла в угол и пыталась донести до меня, как же надо исполнять "Зиму" Вивальди, часть первая. Ну не смогу я его сыграть хоть сколько-то прилично, и сейчас это прекрасно понимаю. И тот факт, что в летнюю сессию концерт Нардини у меня получился, не играет никакой роли. Хоть и жили композиторы приблизительно в одно время, но стили совершенно разные. И техника. И только Агнесса с ее спутником маразмом могут считать иначе.

Уголком глаза вижу, как Костя разглядывает несуществующих мух на потолке. Еще бы, будь я на его месте, меня бы тоже раздражал Вивальди в темпе похоронной процессии. Но я на своем. И еще не до конца выучила, да и техника моя...Не лукавь. Да и отсутствие у меня техники, не позволяет играть быстрее. А если сюда еще приплюсовать то, что я ужу почти неделю спать не могу и готова заснуть уже стоя... После встречи со старухой у подъезда, она стала являться ко мне каждую ночь. При этом во сне я понимаю, что она уже мертвая. Хватает меня за руки, красными глазами вглядывается в мое лицо. Горящие железные прутья пронзают голову насквозь, от дикой боли я просыпаюсь, но и, проснувшись, слышу ее голос: "Пой песню! Пой песню!" И так раз пять за ночь. Сумасшествие подкралось незаметно... Желание пойти к психиатру, а не Вивальди играть.

Кажется, Агнесса замечает мое состояние.

-Наташ, ты что, больна? Такая бледная. Может тебе чаю горяченького сделать? — в голосе неподдельная забота. Она у нас такая. И покричать может, но поддержит всегда. И горой встанет, если ее девочек кто-то обидеть попытается. Но авторитарна. Всегда знает, что для нас лучше. За это мы между собой и зовем ее иногда нашей еврейской мамой.

— Агнесса Ефимовна, мне действительно плохо. Можно я домой пойду? — может, хоть днем поспать получится.

-Конечно, конечно, Наташенька, только вот...— и еще на пятнадцать минут расписывает, как надо вот здесь исполнить, где крещендо, где диминуэндо и т.д., и т.п. Дурно уже становится так, что, кажется, я засыпаю на минутку прям стоя. Во всяком случае, пришла я в себя на полу от противного запаха нашатыря. Как будто все кошки города помочились в этот пузырек. Теперь меня еще и тошнить стало.

Агнесса сидит на полу рядом со мной и все еще тычет пузырек мне в нос. Голова лежит на чем-то мягком и теплом. Во, блин, спасатели, Чип и Дейл. При обмороке надо ноги приподнимать, а не голову. Отмахиваюсь от пузырька. Хочется перевернуться на бок и продолжить спать.

-Наташенька, тебе лучше?

Мне хуже. Меня разбудили. Но вслух сказать хоть что-то, сил нет. Интересно, на чем же я лежу? Если эти гады засунули под голову мне мое же пальто, придушу. Оно новое, дорогое. А я бы и на полу полежала. Здесь главное — глагол "лежать". И где интересно этот рыцарь от музыки? Увидел девушку в обмороке и сбежал? Пора было уже привыкнуть. О, а вот и он. Как-то странно расположен в пространстве. Кверху ногами что ли? И только тут до меня дошло, что его лицо так близко и перевернуто, потому что моя голова у него на коленях, а за плечи меня поддерживают его руки. Наверняка не его инициатива, Агнесса заставила. Но это уже не важно. От такой близости кровь мгновенно прилила к голове, и спать резко расхотелось.

— Мне уже лучше, — бамс! А вот нельзя так резко подниматься. Если сначала мой затылок познакомился с коленями Кости, то теперь в интимную связь вступили мой лоб и его подбородок. Слово, вырвавшееся из его уст, явно было нецензурным. Но понять какое именно, помешала его рука, придерживавшая подбородок. Зато в его глазах я прочла столько слов и выражений, описывающих меня, мою родню, данный день и ситуацию в целом, сколько не знала за всю свою жизнь.

-Э... Не сильно больно? — что за дебильный вопрос, получше придумать не могла? Я потирала свой лоб. Мозги не выдержали очередного издевательства над собой и объявили забастовку.

Ответом послужил мне весьма красноречивый взгляд. Мог бы Костя говорить, я бы весьма расширила свой словарный запас.

— Ну, я пойду? — это уже Агнессе, захлопотавшей вокруг Кости. Кажется, перелома нет. А то стала бы я врагом номер один у женской половины города.

-Ты с ума сошла?! Ты только что в обморок упала! А если на улице упадешь? Костя тебя проводит,— упс, в своих розовых мечтах я иногда видела, что Константин Станиславович провожает меня до дома и даже несет до него на руках. Но именно сегодня мне не хочется такого "сбытия мечт". Убьет он меня в какой-нибудь подворотне, за нанесение ущерба его блистательной внешности. Подбородок уже ощутимо распух и приобрел синеватый оттенок, несмотря на мокрую тряпочку, заботливо приложенную Агнессой.

— Да я уж как-нибудь сама... — я боком стала отступать к двери.

— Сама она... Как же... Константин, немедленно проводите девушку до дома. Она недалеко живет. И проследите, чтобы она дома выпила горячий чай и вызвала врача, — безапелляционным тоном заявила Агнесса, подталкивая Костю ко мне. Угу. Пусть она еще Старогородова сиделкой при мне заставит работать. Тогда я буду болеть долго и со вкусом.

Надо признать, что она часто бывает очень убедительна. Настолько, что опомнились мы только на лестнице, путь до которой я проделала, вися на руке у Кости.

Здание училища, оно же консерватория, состоит из нескольких корпусов различной степени свежести...в смысле у них разные года постройки. Старое здание, точнее их два, с толстыми стенами, высоченными потолками, большими классами, странной планировкой с кучей коридоров и лестниц — это вотчина консерватории. Новое здание — типичное творение хрущевских времен, планировка общежития, маленькие классы. Несколько промежуточных строений, неизвестных архитекторов, непонятных планировок, где-то очень низкие потолки, где высоченные. Просто старые и новое здания, а так же корпус общежития соединены переходами, к ним пристроены маленькие блочные в хаотичном порядке, в зависимости от того, где нашлось место и сколько было денег у руководства. Поэтому разобраться, как из одного корпуса добраться в другой, непривычному человеку очень сложно. Ну а если учесть, что вход в это великолепие, так же как и гардероб, один (все прочие предусмотренные архитекторами и пожарной охраной намертво закрыты, как это у нас любят делать в стране) и находится в главном корпусе, то нам с Костей предстояла весьма длительная прогулка.