Янтарь чужих воспоминаний

Суржевская Марина

Аннотация:

Хранилище в народе называют Храмом Памяти, ведь в нем работают эмпаты, те, кто способен проникнуть в воспоминания любого человека.

Чужая память стала товаром и средством раскрытия преступлений.

Дознавателей Хранилища боятся, им завидуют, им поклоняются. Они почти небожители. И мало кто знает, как близки к бездне те, кто стоят на пороге небес. Почему же сами эмпаты считают себя чудовищами? И кто совершил жестокое убийство красавицы Марии?

От автора: для меня это любовный роман, так как в основе сюжета именно отношения. Мои читатели обозначали и как детектив, и как триллер. От фэнтези — лишь альтернативность мира, в котором живут эмпаты. Здесь нет сказки и волшебства, присутствуют сцены жесткости. Осторожно.

Небольшое пояснение: обозначение 'лето' и 'осень' в начале глав относятся к временному промежутку и обозначают именно сезоны одного года. Сначала лето, после — осень, зима и тд.

(май-июль, 2015)

Янтарь чужих воспоминаний

Пролог

...Я люблю боль. Иногда свою, чаще — чужую. Вам страшно? Напрасно. Боль естественна. Она гораздо естественнее, чем приторное счастье, в которое все вы так стремитесь окунуться. Счастье, спокойствие, благополучие... иллюзии. Подмена реальности. Сладкие конфетки для разума, который знает, чего хочет на самом деле. Сколько минут в своей жизни вы были счастливы? О, я даже не спрашиваю о часах. Минут. Мгновений. Малюсеньких, утекающих сквозь пальцы крупинок времени.

Два десятка? Один?

А были ли?

Когда последний раз вы осознавали себя счастливым? Без оговорок, без условий, без маленьких, жалящих 'но'? Вот прямо сейчас, не раздумывая, вы можете ответить на столь простой вопрос? Когда же был этот миг долгожданного и безоблачного счастья?

Ах, вы не помните.

Ну, конечно.

А когда вы чувствовали себя несчастным?

Вчера? Сегодня? Прямо сейчас? Всегда?

Когда вы ощущали боль от потери, разочарования, одиночества и уныния? От невозможности жить так, как жаждет ваша душа, необходимости прозябать в жестоком и бессмысленном существовании, неинтересном и скучном бытие? Если бы вам предложили выбор: оставить все, как есть, или обрести величие, свободу, власть, что бы выбрали? Только это будет не свобода героя в сияющих доспехах, а свобода убийцы и чудовища?

Так что вы выбираете?

Скучно? Или чудовищно увлекательно?

Кем вы хотите быть, монстром или мышью, всю жизнь просидевшей в своей норе?

У меня не было выбора. Наверное. Но даже если бы и был, то мой ответ однозначен.

Я чудовище.

* * *

Кровь Марии была густой, приторной. Я научился различать все вкусовые оттенки крови давно, хотя первый раз, когда попробовал ее, меня стошнило. До сих пор помню свое желание это сделать, и отвращение, когда сделал. Но, как ни противно это звучит, мы привыкаем даже к тому, от чего нас тошнит.

Так же меня тошнило, когда я впервые вкусил крепкий хмель. Или даже хуже, потому что к мерзкому жжению в глотке добавилась противная слабость в ногах, головокружение и позорная развязность. Хмель развязывает язык и притупляет инстинкты, он лишает удовольствия и власти над собственным телом. Тогда мне это не понравилось. Власть над собой слишком важна. Или над другими. Все остальное притупляется, стирается, и даже острые грани запретных удовольствий со временем стачиваются о маховик слишком частого применения.

А власть будоражит кровь.

Власть над чужим телом. Судьбой. Жизнью. Временем.

В глазах Марии — страх и беспомощность от понимания этой моей власти, о чем думает она, когда смотрит на меня? Право, мне даже интересно. Я смеюсь этим глупым мыслям и поднимаю ее подбородок.

— Страшно? — спрашиваю я, внимательно глядя в прекрасные синие глаза. В них стоят слезы и, чуть наклонившись, я слизываю их языком. Соленые слезы после сладкой крови — чем не изысканное лакомство?

— Да... — шепчет девушка.

Ее страх подпитывает меня, делает сильнее. Еще один ингредиент этого коктейля. Но все же вкус недостаточно остер, нужно еще кое что. Терпкая и пряная нотка вожделения, запретного удовольствия и сладострастия. Вы думаете, так сложно получить это от испуганной жертвы, что стоит с привязанными к потолочному крюку руками? О, вы сильно ошибаетесь.

Я провожу ладонью по ее телу. Синее платье все еще на девушке, она так радовалась, когда я его подарил. Осторожно расстегиваю маленькие пуговички, глядя ей в лицо.

Оголяю плечи девушки, смотрю. Она дрожит и тяжело дышит, но не кричит. Пока она верит, что это всего лишь игра. Да, страшная, да, опасная, но ведь не смертельная? Хотя она не глупа, дочь священника, которая так хотела познать грех. Что ж, я дал его ей сполна. Во всех смыслах и во всех дозах. Безумен ли я? Бесспорно. Безумен ли я больше, чем каждый из вас? Не уверен. Но истинный безумец хорош тем, что его гораздо сложнее распознать среди безумцев мнимых.

Мне надоело расстегивать эти маленькие сверкающие бусинки с кучей петелек, и я срезаю их ножом. Мария вскрикивает, когда видит сталь, ее глаза сразу наполняются новой порцией слез. Вот так, моя сладкая, вот так. Плачь. Что еще ты можешь, глупая девочка? В твоем арсенале лишь милые женские штучки: слезы, обмороки, лживые улыбки и кокетливые взгляды. Сегодня ты будешь настоящей. Такой, какой создала тебя природа. Обнаженной и испуганной, плачущей от боли и задыхающейся от наслаждения. Разве это не стоит того? Я люблю срывать эти покровы мнимой цивилизованности, которая отравляет наши сущности. Я сорву их с тебя, маленькая дочь священника, я позволю тебе сорвать их с себя. Мы оба будем обнажены и беззащитны, ты — передо мной, я — перед тьмой, что всегда рядом. У каждого своя суть, сладкая девочка, и сегодня ты увидишь мою. А я... я познаю твою.

Платье падает на пол синими лоскутами, бесполезными кусками бархата. В этом тоже есть завораживающая прелесть. Жалею, что не подарил тебе красное платье, тогда ты была бы похожа на бутон цветка, раскрывающего свои лепестки. Разве это не прекрасно? Но вряд ли твои устои и мораль позволили бы тебе надеть красное. Ведь это цвет блудниц и развратниц, цвет крови и заката, когда солнце прячет свой лик от ночных грехов смертных.

Но выход есть. Я могу разукрасить синюю ткань красной кровью, и тогда ты станешь почти идеальна.

Я опускаюсь на колени, слизываю капельку пота между твоих грудей. Они красивы. Большие для такой хрупкой девушки, с темными широкими сосками. Мне нравится вкус. Еще одна нота в коктейль сегодняшней ночи. Ты дышишь тяжело, прерывисто, но уже свободнее, видя, что я отложил нож и целую тебя. Нет, пока я не чувствую отклика, в тебе слишком много страха, чтобы твое тело смогло насладиться движением моего языка. Но я исправлю это...

Мои пальцы нежны и уверенны, мой рот жаден и настойчив, я трогаю ее там, где не касался никто до меня. Я упиваюсь ее стыдом, ее смущением и страхом. Ее покрасневшими щеками и вздымающейся грудью. Нет, еще нет... Прижимаю к себе трепещущее тело.

— Не надо, прошу тебя, не надо... не делай этого...

Мои пальцы гладят твой живот, а губы улыбаются. Ты не можешь оторвать от меня глаз, не можешь не смотреть, хоть и стыдишься. Я трогаю тебя между судорожно сведенных ног, обвожу пальцем сосредоточие твоей женственности и наслаждения. Дотрагиваюсь. Первое прикосновение ты даже не осознаешь. Ты раньше не знала, что эта маленькая точка на твоем теле способна вызвать судороги экстаза и погрузить тебя в омут похоти. Ты невинная маленькая крошка, и мне нравится смотреть в твое лицо, лаская тебя. Видеть эти первые огоньки изумления. Чуть приоткрытые губы. Недоверие. Непонимание. Ощущать на своих пальцах легкую влагу твоего тела. Вырывать первый вздох удовольствия.

— Прошу тебя... — стонешь ты.

— О чем ты просишь, Мари? — я шепчу, все так же улыбаясь. Мне забавно услышать это от тебя, забавно от осознания, что ты просишь подарить тебе удовольствие. Ведь ты просишь об этом, правда? Хоть и отрицаешь. Мне нравится ломать этот барьер, подчинять себе тела. Души? Кому они нужны. Мне достаточно просто тела. Еще один поцелуй. Так сказала бы ты, маленькая Мари. Поцелуй. Для меня это вылизывание, это проба на вкус, это размеренные движения моего языка по твоему телу. Губы, ключицы, впадинки ребер...Я ловлю ритм твоего сердца, прерывистый и хаотичный, а ты выворачиваешь руки, пытаясь освободиться из веревки, которой я связал твои запястья. Но нет... слишком крепко. Ты упорная, маленькая Мари. Рвешься, снова и снова, стирая кожу, растягивая связки и выворачивая суставы. Ты ведь уже поняла, чем все закончится? В какой момент ты осознала это? Мне интересно.

Я прижимаюсь лицом к твоему животу. Он такой трогательно беззащитный, мягкий и впалый, с маленьким углублением пупка. Право, ты красива, дочь священника. С тебя можно писать картины и молиться на них, а не на те лживые холсты, что висят в храме твоего отца. Такая красота столь редко встречается в нашем мире. В нем много надуманного и приукрашенного, а вот такого истинного, трепетного и невинного — мало. Я даже почти верю тебе. И даже почти люблю. Жаль, что моя любовь убьет тебя.

Хотя, конечно, я вру. Просто жонглирую словами, как ярмарочный шут на потеху полупьяной публики. Мне совсем не жаль. Любовь эгоистична в своем желании обладать и присваивать, а моя доведена до абсолюта. Разве это не ценно? Мгновения страсти и нежности, полное обладание другим человеком, на пределе возможного, на грани сил, эмоций и чувств, на пике обнаженных до боли нервов? Разве после этого может быть что-то еще? Для чего тебе жить дальше, прекрасная девочка? Моя любовь остановит мгновение, разорвет оковы беспощадного времени, и ты останешься навечно такой: юной и красивой, застывшей в апогее боли.

Разве это не восхитительно?

Я ласкаю тебя языком между ног, ловлю губами капли твоего нектара и улыбаюсь. О, да, крошка. В твоем стоне уже превалируют новые нотки, в твоем стоне слышна музыка желания. Не скрою, она возбуждает меня. Ты особенная девочка, Мари. Я люблю особенных, люблю исключительных.

Точечный удар кончиком языка по чувствительной точке между твоих нижних губ, быстрое движение по кругу, сильное посасывание заставляют тебя выгнуться и закричать. Но я отстраняюсь. Пока достаточно. Поднимаюсь и захожу к тебе за спину. Ты бьешься раненной птицей, не понимая, что происходит, пытаешься оглянуться, снова выворачивая руки. Но твои путы надежны, птичка, слишком надежны. Сегодня я не хочу играть. Еще одна дань твоей красоте. Я смотрю, как ты дергаешься, как откидываешь голову, как втягиваешь и без того худенький живот. Мне нравится смотреть на тебя. Раздеваюсь, аккуратно складывая одежду. Запонки кладу на столик, туда же отправляю перстень с мизинца. Я не люблю посторонних предметов на теле, когда наслаждаюсь. Снова подхожу к тебе, прижимаюсь обнаженным телом к твоей спине. Ты вздрагиваешь, пытаешься отстраниться. Я тихонько смеюсь, прикасаюсь губами к твоим волосам цвета воронового крыла. Вдыхаю твой запах, жмурясь от удовольствия.

— Мне нравится твой аромат, Мари, — шепчу я.

— Отпусти меня... отпусти, умоляю... я никому не скажу...

— Чего не скажешь, маленькая? — я снова улыбаюсь.

— Того, что ты хотел сделать...

О, я уже смеюсь в голос. Значит вот как. Кладу руки на ее грудь, ласково сжимаю соски. Перекатываю между пальцами.

— И что я хочу сделать? — шепчу ей в висок, слизываю испарину с ее кожи. Так люблю эту горечь страха, смешанную со сладостью удовольствия и кислинкой осознания.

— Убить... Ты хочешь убить меня, Кай... — она шепчет почти неслышно, но я улавливаю это имя даже не слухом, угадываю по вибрированию воздуха.

— Скажи еще.

Ласкаю настойчивее, чувствуя все нарастающее возбуждение. Мои пальцы уже выплясывают на ее теле танец страсти, бархат кожи никогда не сравнится ни с одной тканью, даже самой дорогой. Погружаю палец в ее лоно, вырывая вскрик.

— Не надо...

— Ты мокрая, Мари, — шепчу я. — Ты снова хочешь меня.

Я трусь об нее, опускаю голову и прикусываю нежную кожу на ее плече, зализываю, не отрывая пальцев от ее лона, ласкаю, чувствуя приближения ее пика. И убираю ладонь за миг до этого. Снова смеюсь от ее протестующего стона.

— Ты хочешь, чтобы я продолжил?

— Да...

— Почему?

— Я люблю тебя...

Маленькая сладкая Мари. Как и все женщины, ты думаешь, что любовь способна творить чудеса. Что она меняет мир и законченных безумцев типа меня. О, это квинтэссенция женской сути! Стать единственной для чудовища, и своей неземной любовью превратить его в принца. Каждая мнит себя той, что способна обуздать мои древние и темные инстинкты. Вы так хотите их обуздать. Посадить меня на цепь своих нежных слов и ласковых рук, трепещущих ресниц и обиженно поджатых губ. Верите, что сидя на цепи, зверь может быть счастлив. О, нет... нет.

Ну что ж. У каждого своя вера. Я позволяю верить в это до самого последнего мига, но не от того, что милосерден, а от того, что мне наплевать. Я человек, который точно знает, чего хочет. А сейчас я хочу удовольствия: плотского, низменного и обжигающего. Я могу получить его и просто делаю это.

Но Мари не поймет, а объяснять ей я не буду.

— Так как ты меня любишь?— с усмешкой спрашиваю я.

— Люблю... сильно...

Я сжимаю ей бедра и вхожу одним рывком, вырывая из женских губ еще один вскрик.

— Любишь настолько, что позволишь мне делать все, что я захочу?

— Да...

Я оттягиваю ее голову за волосы, и она вынуждена отклониться так, что суставы рук почти хрустят от напряжения, а Мари стонет от боли. И не перестаю двигаться. Целую ее губы, сверху вниз облизывая запрокинутую голову. Тяну за волосы.

Еще один рывок в твоем теле. Я помню, как брал тебя первый раз, как трогательно ты дрожала в моих руках, как смущалась. Ты была хороша, Мари. Но для меня ты уже в прошлом. Ты смотришь мне в глаза, не отрываясь, словно пытаешься в них что-то рассмотреть. Впрочем, я знаю, что. Все ту же пресловутую любовь. Надеюсь, в моих достаточно похоти, чтобы ты могла обмануться. 'Обмани меня, мне так нравится' — твоя любимая песенка, что мурлычешь ты себе под нос, когда думаешь, что я не слышу.

— Ты права. Я хочу убить тебя... — погружаясь все глубже в податливое тело, говорю я. — Взять нож и провести по твоему горлышку... — я оттягиваю голову еще ниже и трогаю языком ее шею. — Вот здесь...

Она не понимает. В синих глазах пелена желания, она не верит и даже улыбается. Она хочет продолжения. Еще один толчок на грани, девушка дрожит в моих руках. Боль обостряет все ее чувства, уязвимость и беззащитность жертвы пугают и возбуждают ее. Наше тело любит боль, как ни пытаемся мы этому сопротивляться...

* * *

Глава 1

Осень

Орин.

Почему он вспомнил сегодня ту девушку, дочь священника? Как же ее звали? Такое простое и незатейливое имя...

-Ханна, как зовут твою дочь? — бросил Орин, застегивая рубашку и не глядя в зеркало. Домработница подала сюртук, смахнула с рукава невидимую соринку.

-Мария, лорд Дартер.

Точно, Мария. Так почему он вспомнил ее? Привычка препарировать собственные эмоции и сегодня сработала. Одеваясь, Орин разложил в голове события сегодняшнего дня, рассмотрел все с беспристрастностью ученого, что оглядывает подопытных мышей. В какой момент у него возникла эта ассоциация, мысль-воспоминание, словно заноза засевшая в голове? Он ведь не склонен вспоминать прошлое. Не от того, что оно не имеет значение, а от неразумности траты времени на бесплотное блуждание по коридорам памяти.