Черный завет

Пролог

Женщина тяжело опустилась на мшистое, покрытое россыпью белых соцветий поваленное дерево. Идти дальше не имело смысла: настороженный, дышащий ненавистью лес не пускал ее.

Откинув со лба мокрую от пота прядь волос, женщина огляделась. Везде, насколько хватало глаз, ее поджидала опасность. Узловатые корни, клубком змей свернувшиеся возле высохшей ели, будто ждали, когда уставшая от долгой дороги женщина сделает неосторожный шаг. Всего один — и, казалось бы, мертвое корневище жгутом завернется вокруг щиколотки, навсегда пригвоздив к земле задыхающуюся от ужаса добычу.

Черная, в наступающих сумерках непроглядная чаща с высоким, густым подлеском, хранила до поры и другую напасть. Если деревья могли и пощадить, то от хищных зверей и лесных кошек нет спасенья.

Женщина судорожно вздохнула. Огромный живот как тяжелая поклажа лежал на коленях. Она не хотела себе признаваться, что удушливая волна, время от времени накрывавшая ее с головой, означала начало ее мучений. Но там где есть начало, легко увидеть и конец. Если пришла пора разрешиться от бремени, пусть это будет здесь — в такт своим мыслям женщина кивнула головой. Густая трава скроет ее позор, а хищный лес легко примет будущую жертву.

Ребенок, еще пока неотъемлемая часть женщины, вздрогнул и потянулся, разрывая ее пополам. Боль, такая же неотвратимая, как день и ночь, заставила ее сползти на землю. Она хотела закричать, вопреки окружающей ее опасности, но вдруг с ужасом поняла, что забыла, как это делается. И пока она вспоминала, новая волна боли подступила к горлу, не оставив без внимания ни один, даже самый крохотный участок бьющегося в агонии тела.

Кажется, дальше была темнота.

Или свет. Свет ночного светила — милосердной Селии пробивался сквозь плотный занавес сплетенных ветвей.

Или предутренний туман, прятавшийся в густой траве, стремительно потянулся вверх, чтобы соединиться с низким, облачным небом.

Тусклый свет наступающего дня пробудил к жизни измученное тело. Женщина очнулась. Ребенок, еще связанный с ней пуповиной молчал, как будто ему передалась по наследству тревога матери. Ему? Нет. Ей. Девочка бессмысленно сучила ручками и ножками. Ее глаза были плотно закрыты. Казалось, она не хотела видеть того, что случится позже.

Женщина острым ножом перерезала пуповину, еще хранящую ток крови. Теперь вместо одного существа, всю ночь цеплявшегося за ничтожную жизнь, лес увидел двоих.

Долгое время женщина сжимала в руке нож, занесенный над ребенком. Долгое время она разглядывала его, пытаясь отыскать на беззащитном тельце признаки вырождения. Это послужило бы толчком к тому, что она поступает правильно — и не дрогнула бы рука, обрывая едва теплившуюся жизнь. Но ослепительную белизну кожи только подчеркивали алые разводы подсохшей крови — насмешка над отчаянным желанием женщины.

Обычный младенец, отцом которого мог быть кто угодно.

Только не тот, кто был на самом деле.

Женщина содрогнулась. Ее голова откинулась в сторону, принимая очередную пощечину злого рока.

От прежней решимости не осталось следа. Женщина медленно убрала нож в котомку, то и дело прислушиваясь к себе — не изменится ли решение? Но сердце молчало.

Потом женщина поднялась, тяжело опираясь на дерево, у которого провела долгую и мучительную ночь. И пошла прочь, даже не оглянувшись на ту, кто прежде был частью ее самой.

Как только колкие ветви деревьев сомкнулись за спиной женщины, из леса вышла лесная кошка. Чуткие уши дрогнули, ловя тихий шорох густой травы. Запах крови она почувствовала раньше, чем увидела брошенного человеческого детеныша. Добычу легкую, но от этого не менее желанную.

Часть 1

1

Мать никогда не приходила вовремя. Точнее, она приходила в то время, когда Донате становилось скучно. Слоняясь из угла в угол, от маленького окна до потрескавшейся от старости печки, она не знала чем себя занять. Оказавшись во время такого перехода у двери, она не удержалась, и несмотря на запрет, открыла ее. Дальше — больше. Если уж ты решилась нарушить один запрет — за вторым дело не станет.

Лучи восходящего Гелиона, пробивавшиеся сквозь плотно сплетенные ветви деревьев играли с Донатой в прятки. Легко сбежав по ступеням грубо сколоченного крыльца, она оглянулась: старую ветхую избушку надежно скрывали тени густых елей.

Рассвет звал. Рассвет пел голосами сотен проснувшихся птиц, и отзывался эхом близкой реки. Вдохнув полной грудью, Доната подтянулась и ухватилась за толстую кленовую ветку, отполированную ее же многочисленными прикосновениями. Мать будет сердиться — мелькнула мысль и пропала, не испортив настроения. Доната залезла с ногами на следующую, на этот раз давно обломанную ветку. Подумать только, каких-нибудь три года назад скольких усилий стоило забраться на нее!

Доната еще помнила тот случай, когда срывая ногти, царапая кожу об острые сучья, она падала с дерева, судорожно цепляясь за крепкие с виду, но такие обманчивые ветви. Мать нашла ее, лежащую без сознанья. Ругалась, конечно, терпеливо обмазывая растертой в порошок и смоченной в воде Толокушкой мелкие порезы и один глубокий — на спине. В ответ на жалобы Донаты мать недобро щурила желтые, с вертикальными зрачками, глаза.

-Еще бы чуть, — сквозь зубы цедила она, — и напоролась бы на острый сук, тогда не пришлось бы морщиться от боли. Тогда лежала бы себе тихо в земле, придавленная сверху могильным камнем. С косым крестом — уж нацарапаю как-нибудь — от греха подальше.

Мать ни во что, и ни в кого не верила, — это Доната знала точно. Но некоторых вещей боялась. Да и кому понравится столкнуться, к примеру, лицом к лицу с той же Марой-морочницей, не говоря уж об Отверженных?

Доната хорошо помнила тот случай, слава Свету на память она не жаловалась, но ничего поделать с собой не могла. Высота манила ее. К тому же там, в ветвях шаткой, ломкой кроны пряталось небо. И заходящий, а чаще восходящий диск Гелиона.

Стараясь производить меньше шуму — у матери тонкий слух — Доната перебиралась с ветки на ветку. Она пользовалась давно проторенной "дорожкой". Хорошо знакомой, но вместе с тем по-прежнему манящей. Узкая полоска свиной — хорошей выделки — кожи, обернутая между ног и скрепленная застежкой у талии не стесняла движений. Заметив ее полуголой, мать, безусловно, отругает. Пойди, объясни еще, что рубаха, какой бы тесной она не была, имеет плохую привычку путаться в ветвях. Самой же не понравится, если она снова шлепнется на землю! Ладно, Доната беспечно махнула рукой, все равно попадет, так пусть уж за все сразу.

Выпрямившись во весь рост на толстой как ствол ветке, Доната пригляделась: тут нужно быть осторожной. Соседнюю ветку облюбовала жирная лесная змея. Охотиться она, скорее всего, не решится — рассвет не ее время, но след, который оставляла на ветке склизкая чешуя был опасней самой змеи. Соскользнет рука, а внизу, насколько хватает глаз не ветви — веточки. Ухватишь за такую — вся надежда в руке и останется. А до земли далеко.

Змеи не было. С силой оттолкнувшись от ветви — вот он кратковременный миг полета! — Доната легко схватилась за следующую. Раскачавшись вперед-назад, она подтянулась и лихо оседлала искривленный кленовый сук. Глубокие, с ладонь глубиной трещины манили: там могли прятаться сладкие грибные шарики. А могли и не прятаться. Вместо них можно было получить болезненный укус лесного клопа — охочего до человеческой крови.

Из дупла напротив высунула любопытную морду белка. Старая знакомая настороженно принюхалась. Доната хотела было, показать ей язык, но вовремя одумалась. Непонятно в силу каких причин, но белка, в ответ на фривольный жест могла поднять шум. А так, некоторое время она сидела неподвижно, потом подобралась ближе к Донате, вскочила на колени, ткнулась лапами в плечо — нет ли подачки? — и мгновенье спустя была такова.

Тут бы Донате, вдоволь насмотревшейся на рассвет, и повернуть назад, к дому! Вдруг оглушительно заверещали сороки, а где-то у реки не то всхлипнула, не то захрипела полевая лиса. И любопытство уже нашептывало на ухо: вполне могло так случиться, что одинокий всадник заблудился и выехал к пустынному речному берегу. Или охотники из недалекой деревни остановились там на ночлег. Или...

Но все эти мысли уже на бегу, вернее, на лету. Еще прыжок, еще. Пальцы внезапно соскользнули с казавшейся надежной ветки и только глубокая трещина, змеившаяся по стволу, позволила ухватиться за опору. Доната подтянулась и села верхом на предательски треснувшую ветку.

Не зря мать говорила, если уж делаешь недозволенные вещи, постарайся хотя бы не терять головы. Доната перевела дух. Но даже это предостережение — а как еще назвать то, что еще вчера ветка не вызывала сомнений в прочности? — не заставило Донату остановиться.

У самого речного берега Доната спустилась на землю. Здесь росли густые кусты, и осторожно раздвинув колючие стебли, отсюда можно было разглядеть то, что с высоты дерева и не увидишь.

-Пусти, сука...

Доната вздрогнула. Вот как. Она ошиблась с самого начала: так лисица кричать не могла. Стебли дикой ивы мешали рассмотреть происходящее. Раздвинув колючие заросли, она буквально втянулась меж двух гибких ветвей.

На печной отмели боролись двое. Неподалеку валялся ненужный кинжал. Тем двоим — одержимым скверным желанием, когда из двух существ в живых должен остаться только один — оружие было без надобности.

Два посторонних, два чужих человека. Право, Донату совершенно не интересовали их мелочные обиды и способ, с помощью которого они выясняли свои отношения. Может, приди она пораньше на ее долю досталось бы зрелище красочней пустой возни двух потных мужиков. Кто прав, кто виноват — не все ли равно? Но вот чем закончится потасовка, и в худшем случае — кто останется в живых... Наверное, она поторопилась с поспешным выводом и любопытство оказалось сильнее.

Тот, кто лежал внизу, и кого Доната издалека приняла за девушку, оказался мужчиной, точнее, молодым человеком. Длинные волосы закрывали пол-лица, при каждом резком движении били по плечам, смешивались с желтым речным песком, по цвету почти от него не отличаясь. Донате удалось разглядеть плотно сжатые зубы и длинную царапину на щеке. Она была еще далека от того, чтобы увидеть подробности. Щекочущее, как кожный зуд, любопытство, заставило ее совершить невозможное. Опасность того, что ее могут обнаружить, не остановила ее. Изогнувшись как змея, она скользнула по печной отмели, свободной от растительности, к корням ивы, надежно спрятав гибкое тело за длинными, свисающими до самой воды ветвями.

Парочка, увлеченная борьбой, по-прежнему не замечала ее присутствия. Зато отсюда Донате отлично были видны подробности. Светловолосый парень сопротивлялся отчаянно. Его рубаха представляла собой испачканные в крови лохмотья — в прорехах виднелись глубокие порезы. Тот, кто был сверху, оказался сильнее. Светловолосый попытался перевернуть его на спину, но бестолковая возня ни к чему не привела. Парень всхлипнул от боли и Доната в тон ему поморщилась: она отчетливо представила себе, каково это, когда в свежие раны попадает песок. По всей видимости, одна рука у него была сломана. Донате даже показалось, что она видит осколки кости, но утверждать она бы не взялась: правую руку она видела плохо.

Парень извернулся, здоровой рукой пытаясь схватить нападавшего за горло. Ему это удалось. Некоторое время он ожесточенно сопел, все крепче сжимая руку. Отчаянная надежда сменилась стоном разочарования. Судя по всему, нападавшему хватка мешала — но и только.

Потому что нападавший и человеком-то не был.

Доната видела, как стремительно удлинившиеся, теперь желтые изогнутые когти впились в беззащитное горло. Как по дорожкам, оставленным когтями тотчас зазмеились струйки крови. Парень захрипел и стал синеть. По искаженному от боли лицу пробежала судорога.

Еще миг и все было бы кончено.

Если бы нападавший, в смутно знакомом жесте не откинул бы голову, стряхивая со лба пряди черных, мокрых волос.

-Мама! — собственный пронзительный крик еще звучал в ушах, когда царапая кожу об острые ивовые прутья, Доната кубарем выкатилась из убежища.

-Не надо, мама, — совсем тихо добавила она, наблюдая за тем, как мгновенно укоротились страшные когти, как исчезли из звериной пасти белые клыки, уже нацеленные на то, чтобы рвать беззащитную добычу.

Мать дрогнула. Но этого хватило парню, чтобы освободиться. Судорожно хватая ртом желанный воздух, он отполз в сторону от обмякшего тела той, которая по чистой случайности не лишила его жизни. Зашипев от боли в сломанной руке, он поднялся. Из порезов на шее струилась кровь, смешиваясь с той, что успела подсохнуть на груди. Бессмысленно таращась на невесть откуда появившееся спасенье в образе полуголой загорелой девчонки с копной нестриженых черных волос, он медленно попятился, еще не веря в то, что ему удастся уйти живым.

Мать стояла на четвереньках. Вода омывала босые ноги, сквозь прорехи на кожаных штанах добиралась до разгоряченного борьбой тела. Мать тяжело дышала.

-Уходи, — сдавленное горло вытолкнуло короткое слово.

Сначала Доната не отнесла это к себе. Но парень не заставил просить себя дважды. Неуклюже припадая на правую ногу, он вошел в воду, осторожно придерживая сломанную руку.

Хорошо, что река обмелела, успела подумать Доната, пожалуй, он сможет доплыть до противоположного берега.

-Уходи.

Снова услышала Доната, и тогда до нее дошло, что эта... просьба, скорее относилась к ней, чем к парню. Для матери, он не более, чем добыча. А кто же разговаривает с добычей?

2

-Столько лет... Столько лет, — мать сжала зубы и заставила себя замолчать.

Сдерживаемая ярость, наконец, вырвалась наружу и глиняный горшок, долгие годы служивший им верой и правдой постигла печальная участь. Он со свистом пролетел через всю комнату и только осколки брызнули с разные стороны.

Доната с уважением посмотрела на мать — вот это сила! Ей бы такую силу, но чего не дано, того не дано. По крайней мере, так объяснила ей мать. Давно, еще в то время, когда ничего желанней в мире не существовало, чем возможности так же легко оборачиваться Кошкой. Точить острые когти о дерево, а потом грациозно изогнув спину, взбираться на неприступные деревья, рыжим ветром носиться по хрупким кронам и высокомерно оглядываться на тех, кто остался на земле.

Мать не считала нужным скрывать свои превращения. Может быть она наслаждалась тем восторгом, что возникал у Донаты всякий раз, когда видела она это чудо. Быть одновременно и Кошкой и женщиной — это подарок, который следовало бережно принимать из рук скупердяйки — Судьбы. Сначала мать отмалчивалась в ответ на бесконечные приставания маленькой Донаты. Потом коротко бросала "скоро". А потом ответ на очередной вопрос "ну когда же, когда?", поверг Донату в состояние шока. Она никогда не станет Кошкой, потому что она человек. Только человек.

Доната кусала губы, держа в горле долгий мучительный стон. В тот день, когда осознала она горькую правду: кому-то дано легкой тенью скользить среди густой листвы, а кому-то предстоит всю жизнь топтать землю, не видя ничего дальше собственного носа. Лишили, отобрали, вырвали изо рта роскошный обещанный подарок!