Перемирие

ПЕРЕМИРИЕ

(повесть)

Кружатся вихри у границ, -

Кто стерпит их порыв?

Гао Ши.

Может быть, мудрость появилась на

земле как ворон, который чувствует

малейший запах падали?

Ф. Ницше.

Глава 1 Крепость Ласточки.

Я просыпалась медленно, выплывала из глубины сна, спокойная и умиротворенная. Мне было тепло, уютно, мягко, и только легкий ветерок холодил лицо. И было в этом какое-то несоответствие.

Сухой горный воздух. На мягкой кровати, под тяжелым теплым одеялом, я чувствовала себя маленькой девочкой. И казалось — если пододвинуться к самому краю кровати, то в приоткрытую дверь увидишь, как скачет по гранитным ступеням солнечный луч. Потом, когда разрешат встать, можно будет постоять немного на нагретых солнцем ступенях, глядя в окно, за которым горы... горы без конца и края. Неужели весь мир состоит из гор? Давнее нереальное видение, осколок исчезнувшей памяти.

То ли сон мой давний снова приснился мне? Я пребывала вся во власти этого давно забытого чувства; я вновь ощущала себя ребенком, который ждет, когда же придут будить его. И чудилось мне, что, проснувшись и пододвинувшись к самому краю кровати, я увижу приоткрытую дверь и лестницу... и горы за окном.

Но, открыв глаза, я увидела совсем другое. Высокий резной потолок: деревянные птицы клевали деревянный виноград, покрытые потемневшим от времени лаком.

Кровать стояла возле окна, распахнутого настежь, и тяжелые сиреневые с кистями портьеры лениво шевелил ветер.

У меня было чувство какой-то двойной дезориентации. Естественнее всего было для меня проснуться под низким, покрытым копотью потолком казармы. А втайне — и совсем по-детски — я все же надеялась увидеть серый гранит стен, лестницу, солнечный луч, купающийся в пыли. Черт! Я и впрямь почти надеялась, что проснусь в Серой крепости. Но я проснулась где-то в другом месте, впрочем, смутно знакомом.

Да-а. Красивая комната. Давно я не была в такой комнате, лет пять, пожалуй, со времени последнего Совета хэррингов, проходившего в замке лорда Итена. Старинная мебель из красного дерева — теперь такой не делают, все плантации красного дерева сгорели во время пожаров в Ироне лет двести назад, да и раньше его мало завозили в северные земли. Эти два тяжелых, в резных завитушках шкафа и массивный письменный стол должны стоить целое состояние. Посреди комнаты стояло еще мягкое кресло, обитое сиреневой тканью, оно было совсем другого времени, с черными полированными ножками, изящное, как и низенький полированный столик перед ним. На столике стояла ваза с лохматым букетом сирени. Сирень в ноябре! С ума можно сойти.

У дальней стены был туалетный столик с жадеитовыми зелеными баночками и флаконами из перламутрового фарфора. На стене висело большое зеркало в массивной позолоченной раме, рядом на высоком табурете стоял таз для умывания, и висело на крючке полотенце — сиреневое, из эльского переливчатого полотна.

Было уже, похоже, поздно, и солнечные прямоугольники от окон ложились на деревянный лакированный пол. Зеркало отбрасывало блик на темную поверхность массивного шкафа. От окна тянуло холодом, воздух был прозрачен и чист, как бывает только поздней осенью, когда, кажется, видны все воздушные потоки. Как сказал поэт:

А воздух промыт,

Исчезла последняя грязь.

Во весь их простор

Пределы небес высоки.1

И в свежем морозном воздухе плыл пьянящий запах сирени.

Всюду царили чистота и изысканность, какие редко встретишь в замках поместных феодалов, да и в военных крепостях. Видно было, что каждая деталь в убранстве этой комнаты продумана и тщательно подобрана. Основной фон составляли разные оттенки дерева и сирень — штор, постельного белья, пушистого ковра на полу возле кровати. И по этому фону были разбросаны пятна золота и зелени. Да, кто-то постарался здесь, обставил эту комнату с любовью и заботой, подобрал ткани и безделушки, расставленные на полках. Приятно проснуться в такой комнате, что и говорить. Гармонию нарушали только мои вещи, кое-как набросанные на кресло — кожаная туника-безрукавка, черные шерстяные брюки и короткий шерстяной же плащ, вытертый и заляпанный грязью. На полу рядом с креслом валялись сапоги и меч в черных ножнах.

И тут я проснулась окончательно. Это была крепость Ласточки, третья в линии Птичьей обороны и следующая за Кукушкиной крепостью — моим тайным, забытым домом, затерявшимся где-то на расстоянии двух десятков лет. Конечно, я должна была бывать здесь в детстве; все события этих визитов давно остались за чертой моей памяти, а ощущение этого места сохранилось. Да-а...

В крепость Ласточки мы приехали вчера. После нищих северных деревень, где хмурые крестьяне работали на заболоченных полях, после каменных городов с грязными улицами, после буро-золотых непроходимых лесов приятно было увидеть обыкновенную военную крепость, каких немало и в южных землях. Когда мы подъехали вечером к воротам, на западе пламенел закат, полнеба было расчерчено алым, а с востока уже подступала синяя ночная мгла; порадовали глаз часовые на башнях, отлаженные действия караульных — мы мотались уже три недели по вольным северным землям, а теперь словно вернулись домой, оказавшись в окружении военных людей, которых понять было гораздо легче, чем крестьян, ремесленников или торговцев. На Севере мне не нравилось, даром что я была отсюда родом. Но выросла я на юге и привыкла к плодородным степям, к таборам кочевников-коневодов, охотничьим казармам, богатым хуторам, к древним замкам воинственных феодалов. Жизнь на юге текла неспешно, земля была щедра, и холода никогда не наступали; от одного хутора до другого тянулись лиги и лиги без признаков человеческого жилья, и только ближе к Границе человеческие поселения начинали встречаться чаще. Здесь, на Севере, все было иначе. Мы проезжали деревни и видели, как надрываются крестьяне на полях, стремясь убрать все до наступления холодов; проезжали города, наполненные хриплыми криками торговцев и шумом уличной толпы; по дорогам тянулись обозы, в крупных селах устраивались осенние ярмарки, по заболоченным лесам стража ловила бандитов, все луга были распаханы, и на каждой реке нашлась бы мельница. Но, наконец, вся эта круговерть закончилась, в предгорьях люди почти не жили, следуя древним традициям, и в крепостях Птичьей обороны жизнь текла спокойно, не затронутая суетой.

Налетевший ветер ударил оконной рамой о стену, взметнул сиреневые шелковые шторы и заставил меня вздрогнуть от холода. Здесь, на Севере, ноябрь уже зимний месяц, и дыхание зимы явственно чувствовалось в морозном утреннем воздухе. Как сказал поэт:

Так исподволь тихо

Осень пришла к концу,

И зябкая дрожь

от ветра и от росы.2

Я дотянулась, захлопнула окно и снова легла. Вот я и на Севере. Опять на Севере. Только стоило ли этого секретное поручение хэрринга?

За дверью послышались тонкие девичьи голоса и шуршание шелковых юбок. О чем-то они, хихикая, переговаривались у моей двери, потом раздался робкий стук в дверь. Дверь приоткрылась, светловолосая девушка заглянула в комнату. Совсем она была молоденькая, лет, может быть, тринадцати. Юркнула в комнату, словно мышка, и вдруг увидела, что я не сплю. И голубые глаза ее округлились.

— Я принесла воды для умывания, Серая госпожа, — пискнула она.

А сама так и смотрела по сторонам. Как же. У всех в крепости наш приезд вызывал жгучее любопытство, ведь мало того, что приехали Охотники из далеких юных степей, с того края человеческой цивилизации, так среди них оказалась наследница знаменитого рода Даррингов, властителей некогда легендарной, но опустевшей теперь Кукушкиной крепости.

Я не сводила со служаночки глаз. Она вдруг смутилась и залилась краской, покраснели даже уши и шея под завитками светлых волос. И это меня разозлило.

С тех пор, как мы въехали на территорию свободных северных княжеств, я все время пребывала в состоянии раздражения. Да, я родилась на севере, но разве это что-то значило для меня? Пятилетней меня увезли Охотники, и вся моя жизнь оказалась посвящена Границе. Я не знала, не помнила иной жизни. В шестнадцать лет мне присвоили звание мерда, низшее звание рядового, и с тех пор я участвовала в охоте на Воронов и в свои двадцать четыре года была уже тцалем, стратегом двенадцатого отряда Охотников. И мне казалось, что я знаю всю свою жизнь наперед, каждый свой день я могла бы предсказать: мы или искали, или дрались с Воронами, или болтались в казармах, и все вокруг было знакомо и понятно.

Но после заключения Перемирия и особенно из-за секретного поручения хэрринга все переменилось. И мне пришлось вернуться на Север, где меня раздражало и тревожило все — предзимняя погода, неотвязные леса, словно преследовавшие нас в этом путешествии, и особенно горы. Горы.... С тех пор, как я увидела их вновь, они наполняли меня странной тревогой. Они приближали горизонт и делали мир тесным для меня-жительницы южных степей, они были нереальными — воздвигнутые из камня, поросшие лесом, изъеденные водой и ветром, такие же странные для человека, видевшего только равнины, как море для человека, видевшего только сушу. Но это было не главное в моем смятении, а главным было сознание того, что я и раньше видела горы, что я жила среди этих склонов, что это должно быть мне знакомо, но было незнакомо. Никогда еще наличие пятилетнего провала в памяти не мучило меня так сильно, как сейчас, когда я приехала в те края, которые должна была помнить, но не помнила.

Но больше всего меня раздражало то, что видели во мне северяне вовсе не меня как таковую, а только — наследницу Серых властительниц, одной из правящих семей Птичьей обороны.

А тут еще эта девочка с испуганными глазами смотрела на меня так, словно перед ней сама Лорель Дарринг, на которую я и впрямь очень похожа, словно не достаточно мне бледно-золотистых, слегка искрящихся волос — фамильной черты, знаменитой на все северные земли.

— Не зови меня так, — угрюмо сказала я, повыше натягивая сиреневое одеяло.

Девочка поставила кувшин и бесцельно перебирала безделушки на туалетном столике, смахивая пыль краем фартука.

— Что-нибудь еще? — спросила я.

Присутствие этой маленькой плутоватой толстушки меня смущало. Слуги всегда казались мне какой-то совершенно особой породой людей, еще более недоступной пониманию, чем крестьяне или горожане; и в замке лорда Итена, где обычно собирался Совет хэррингов, я старалась обходить их стороной. А уж здесь, в крепости Птичьей обороны, где я и так чувствовала себя очень странно, словно во сне (ибо только во сне могла я вернуться сюда, на северные рубежи человеческой цивилизации), здесь мое смущение достигало высшего предела.

— Что-нибудь еще? — повторила я.

— Ах, Сер... — она осеклась, — Вот, вам письмо просили передать.

Она достала из кармана фартука длинный узкий конверт и протянула мне. Я высвободила руку из-под одеяла и взяла конверт. Он был прохладный, из твердой шершавой бумаги.

— И еще госпожа Ольса просила передать вам, что зайдет вас проведать, и просила узнать, как вы спали...

Но я ее не слушала: конверт был надписан рукой хэрринга.

— Ты уйдешь отсюда, наконец? — пробормотала я, разворачивая письмо.

Девочка исчезла мгновенно — так иней на окнах тает под жаркими лучами восходящего солнца.

На небольшом листе сероватой шершавой бумаги косым подчерком хэрринга было написано:

"Оставайся в крепости Ласточки. Вороны едут туда. Их четверо. Будь осторожна — среди них дарсай. Узнай, что им понадобилось в северных землях. Не хотят ли они союза с теми, кто живет дальше на Севере? Тебе, наследнице Серых властительниц, я думаю, не нужно рассказывать о древнем зле с Севера. И о том, что случится, если этот союз будет заключен. Будь бдительна. Если понадобиться, не бойся нарушить Перемирие, убей всех четверых.

Хэрринг западного участка"

Я вздохнула и опустила письмо на одеяло — серый прямоугольник на сиреневом фоне. Солнце светило на меня сбоку, играло в моих волосах и слепило глаза. За окном слышны были далекие голоса, говорившие что-то неразборчивое. Я не сомневалась в провидческих способностях хэрринга: я достаточно уже служила под его командованием и уже успела убедиться, что он не ошибается. Но мне не хотелось здесь оставаться, мне хотелось вернуться на юг. Здесь мне, тцалю двенадцатого отряда Охотников, больше не было места, ибо я, плоть от плоти северных правителей, стала на Севере чужой и все здесь было мне чужое. Как сказал поэт:

Все, что ушло,

Отчуждается с каждым днем,

И все, что пришло,

Роднее нам с каждым днем.3

Все-таки двадцать лет прошло.

А мне почему-то вспомнился тот день, когда мы отправились выполнять секретное поручение хэрринга, о сути которого знала только я одна. На меня словно пахнуло из дверей памяти теплом того южного прозрачного вечера, и запахом желтеющих листьев, и пряным ароматом дыма из кухонной трубы.

— Будь осторожна, девочка, — сказал мне хэрринг на прощание.

Тогда был вечер, и солнце золотило верхушки кленов возле северной казармы. Хэрринг, сухой старик в белоснежном одеянии, и я стояли поодаль от моей пятерки, уже готовой в путь, ибо им не полагалось знать, о чем мы говорим; хотя ничего секретного в тот раз хэрринг мне не сказал. Он сказал только:

— Будь осторожна. Ты умная девочка, ты сама поймешь, что и как нужно будет сделать. Но прими мой совет. Ты слишком молода для тцаля и поэтому стараешься руководствоваться разумом. А это неправильно. Только сердцем ты можешь прозреть и понять врага, только сердцем можешь убить. Вороны не склонны к размышлению, но зато они чувствуют — верно, сильно — и оттого понимают мир лучше, чем иные мыслители. А для того, чтобы уметь победить врага, нужно у него учиться, нужно стать таким, как он. И будь осторожна, очень осторожна, в таких делах нужна ювелирная точность. Нам не простят, если Перемирие будет нарушено по нашей вине.

Вот и все, что он мне сказал на прощание. Учись у врага и будь осторожна. Но предостережения провидца стоят дорого.

Вставать мне не хотелось. Я лениво размышляла, глядя в потолок, на лакированных птиц и виноградные плети. Что-то изменилось, если он разрешает мне нарушить Перемирие; что-то он узнал, старый лис, но не считает нужным мне сообщать. Что же это такое? Неужели причина, загнавшая Воронов так далеко на Север, так серьезна, что хэрринг готов рискнуть Перемирием, но не допустить осуществления их миссии? Или он просто решил предоставить мне свободу действий?..

Ольса вбежала, не постучавшись. Она была для меня настоящим бедствием — со вчерашнего дня, с самого первого момента нашего знакомства. Эта девушка была младше меня на пять лет, она родилась как раз в тот год, когда меня увезли из Кукушкиной крепости, поэтому в детстве мы никак не могли быть знакомы. Но когда мы вчера приехали в крепость Ласточки, Ольса кинулась ко мне, как к потерянной и вновь обретенной сестре.

Она ворвалась в мою комнату, как вихрь: высокая светловолосая девушка в белом платье с широкими юбками из тонкого батиста. Шаг ее был стремителен и широк. Еще вчера она поразила меня своей красотой, эта девятнадцатилетняя девушка, нынешняя Зеленая властительница, повелевавшая крепостью Ласточки. С тех пор, как мы въехали на территорию северных княжеств, я успела увидеть немало портретов властительниц из разных семей (а больше всего портретов Лорель Дарринг, черт бы ее побрал, мою знаменитую родственницу), и все они отличались холодной классической красотой. Ольса не была исключением, ее узкое бледное лицо было строго и правильно: тонкий нос, высокие скулы, бледные губы небольшого красиво очерченного рта. Как и большинство северян, она была светловолоса и сероглаза; ее огромные серые глаза были прозрачны, как вода северных озер. Но было что-то еще в тонком невыразительном ее лице, какое-то веселое очарование. Была ли это ее улыбка? Или волосы, не расчесанные еще с утра, спадавшие водопадом льняных кудрей на плечи и спину?