Необычная компания.
Это не наша война.
1 часть.
Дороги Веринии.
На обочине лесной дороги стояла перекошенная деревенская телега. Кудлатый крепкий мужик лет пятидесяти в простой холщовой одежде почесал голову, уныло глянул в обе стороны неширокого, петляющего и теряющегося между стволов пути, вздохнул, присел у оси, с которой слетело колесо. Поднял голову — солнце в кронах только поднималось, и времени у него, в принципе, хватало на починку средства передвижения. Рассчитывать, что кто-то будет здесь ехать, не приходилось — лес пользовался дурной славой. Это ему захотелось срезать путь, понадеявшись на утро и крепкий сон лихих людей, чтобы нагнать свой обоз. В общем, всего-то нужно было выпрячь Милу (забрал бы её уже, наконец-то дракон! — запас бессильных ругательств ещё не до конца иссяк), разгрузить саму телегу, заполненную наполовину продуктами и подарками с ярмарки, найти...
— Эй, дядя, помочь?
Мужик испуганно дёрнулся от неожиданно прозвучавшего сверху голоса, влетел головой в край телеги, зашипел от боли, при этом рука рефлекторно зашарила по земле в поисках оружия. Ну, как оружия — суковатой крепкой палки, придающей хозяину необходимый минимум уверенности в себе. Когда ладонь нащупала нужное, он поднял голову и в изумлении открыл рот.
На козлах неслышно подъехавшей повозки сидел самый настоящий гном: приземистый, крепко сбитый, с тёмным, как от длительного загара лицом, носом-картошкой, хитро поблёскивающими глазками под кустистыми бровями, в сидящем набекрень, будто поникшем, колпаке и с неожиданно добродушной улыбкой в курчавой бороде.
— Так это... — просипел селянин, ещё крепче сжимая в руках палку — не сказать, что он из глухой деревни, но похвастать, что видел представителей иных народов Веринии, не мог. Говорили, что в городах бывают (а то и живут!) подгорные, мелькают высокорождённые, то бишь, эльфы, и даже (огради, Единый!) есть орки — 'тёмные' нанимались в охрану или шли в бандиты. Как-то в королевстве Агробар было не очень с инородцами. Да и всяких там магов — колдунов не очень привечали — ведь была Церковь Единого, в которую шли все, обладающие Даром (а конкурентов святые отцы, мягко говоря, недолюбливали).
— Потом скажешь спасибо, — ещё шире усмехнулся гном, спрыгивая на землю.
— Ностромо, что случилось? — из телеги выглянул человек, одним взглядом оценил обстановку. — Скучно тебе, что ли, решил развеяться? — привстал, потянулся и тоже полез наружу. — И ты здравствуй, добрый человек.
Селянин не сразу понял, что сейчас обратились к нему.
— Здрасте... — выдавил он, следя за мужчиной, направившимся к кустам с вполне определённой целью.
Казалось бы, ему надо успокоиться при наличии человека, но отчего-то тревога только усилилась. Мужчина с распущенными длинными, светлыми волосами, жилистый, не совсем худой, а словно бы высушенный, с плавными, экономными движениями ассоциировался не просто с воином (несмотря на отсутствие на виду оружия — ну, кроме ножа на поясе), а с хищником, хладнокровным убийцей, которому лишить жизни разумного — всё равно, что высморкаться.
Гном остановился у так и продолжавшего сидеть на корточках селянина, поцокал языком, забавно топорща бороду, повернулся к повозке и неожиданно громко крикнул:
— Рохля, вылазь! Помощь твоя нужна.
— Че-го, жрать охота? — донёсся басовитый голос, от которого селянин ещё больше пригнулся, а когда в повозке заворочалось нечто огромное, из его уст вырвался испуганный писк — аналог мышиного.
Гном вновь обратил внимание на сжавшегося у телеги мужика.
— Уважаемый, — произнёс он благожелательно, — не могли бы вы перебраться чуть в сторонку — мы тут постараемся починить ваш транспорт, — и вновь глянул на повозку. — Малыш, не будь таким соней, вставай. А я тебе ножку говяжью копчёную дам — перекусишь потом...
— Эй, нечего его раскармливать! — послышался тонкий и скрипучий, но тоже неприятный голос, и над бортом повозки показалась голова.
Большие уши с нежной бахромой по краю на слегка приплюснутом черепе, покрытом жидкими волосами, гипертрофировано увеличенные глаза, рот, вытянутый крючковатый нос на морщинистом лице — если бы не мелкие и острые зубы и два нижних клыка, выходящих на верхнюю губу, это существо могло быть пародией на игрушку — такую, чтобы пугать деток. Ибо гоблин, которого узнал по внешним признакам селянин, по определению не мог быть хорошим или добрым.
— Худук, не вредничай, — спокойно ответил гном и направился к Миле — распрягать её. — Молодому, растущему организму требуется дополнительное питание, — говорил он рассудительно, обихаживая лошадку.
Селянин в этот момент, не в силах встать на ослабевшие ноги, просто упал на колени и на четвереньках пополз за ближайшую сосну.
— Ну, ма-ма, жрать охота! — обиженно прогудел бас, а последующий треск повозки, означавший шевеление 'малыша', придал необходимой скорости и уверенности в правильности своих действий селянину.
— Ладно-ладно, — прозвучало между тем, словно нехотя, но при этом успокаивающе, — мне не жалко, кушай, маленький, косточки погрызи, чтобы зубки были крепенькие...
От этих слов, как бы родительских, заботливых интонаций, у мужика зашевелились волосы, а в желудке внезапно похолодало, будто он проглотил сосульку. Не хватало ещё обделаться! Чтоб потом отыскали его по запаху...
— Уф! — что-то огромное, вслед жалобному скрипу повозки, спрыгнуло на землю и тяжело, хрустя ветками, протопало к гному. — Ну чего, жрать охота?
— Рыжий, сейчас подержишь телегу, я колесо верну на место и правильно его закреплю, — раздался хруст поднимаемой телеги. — Да погоди ты! — воскликнул гном, не спеши — сейчас за инструментами схожу.
— А может...
— Нет-нет — ножку по факту сделанной работы, — непреклонно ответил 'светлый'.
Селянин (всё-таки сидеть на корточках было чревато, и он вытянулся вдоль ствола), прислонился затылком к дереву, прислушиваясь к этим невозможным разговорам. Насколько он знал, 'светлые', к которым относился гном, и 'тёмные' — такие, как гоблин, и, наверняка, тот, крупный, хозяин баса, не могли вести вот такие беседы, а должны были рвать друг другу глотки. Да ещё человек... Точно какой-то сумасшедший!
От испуганных раздумий его отвлекло движение на периферии зрения, он открыл широко глаза и увидел ещё одну невозможную картину: среди кустов лесной малины неспешно и как-то нереально мягко передвигалась тонкая, грациозная фигура с серебристыми волосами. Словно почувствовав его взгляд, существо оглянулось, и селянин задохнулся от восхищения и холода — зелёные и глубокие, как омуты, глаза, скользнувшие сквозь него, будто пришпилили к дереву.
Это самый настоящий эльф! Откуда он здесь?
Мужик почувствовал, что его бьёт крупная дрожь, и зажмурился. Он точно бредит! Вот зачем он так вчера напивался?! До чёртиков.
— Что, Листочек, питаешься? — рядом раздался ехидный скрипучий голос. — Я так понял, ты уже насытился, и претендовать на говяжью ножку малыша не будешь, — прозвучало, как утверждение, а не вопрос, и тут селянин почувствовал, как кто-то дёргает его за рубаху. Открыл глаза — в малиннике никого не было (или ему всё действительно привиделось?). — Эй, дядя, я здесь, — для пущей ориентации раздались щелчки пальцев, мужик опустил голову и увидел гоблина. Тот был таким... мелким — чуть ли не по пояс человеку, и безобидным, что ли, что селянин мысленно обругал себя за свой страх. Рожица 'тёмного' дурашливо скривилась. — Что у тебя съедобного в телеге, человек?
— Че-го?
— Везёшь, спрашиваю, что, — голос вдруг похолодел, и сквозь милую маску проглянуло совсем иное существо — жестокое, равнодушное и беспощадное. — В телеге что лежит? — гоблин нетерпеливо притопнул ногой.
— Так это, — заволновался селянин, — отрез полотна, кольца для бочек...
— Стоп! — гоблин раздражённо поднял руку. — Ты что, слаб головой? Вкусненькое есть?
— Ну, украшения для жены, дочки, невестки, — глаза 'тёмного' при этом заинтересованно зажглись, но тут же он отрицательно покачал головой, — сладости для внуков... — продолжал перечислять мужик.
— Ладно, хватит, — решительно остановил его гоблин, досадливо поморщившись, — пойду сам гляну, — сообщил он человеку, — в качестве платы за ремонт, — развернулся и пошёл прочь, бурча про себя: — Какие-то дикие все в этом Агробаре, — остановился вдруг, развернулся: — Вижу, неважно себя чувствуешь. Не держи в себе дурные мысли, — отвернулся.
Селянин ощутил сильнейшую тошноту, к горлу подкатил ком — и его вывернуло... Пели птички, жужжали насекомые, сзади стали раздаваться удары молота по железу, а его корёжило и выкручивало, как никогда в жизни. Опустошённый, он почувствовал дикую усталость, накатило жуткое равнодушие к происходящему. Сделал неловкий шаг в сторону от грязного места, спокойно обернулся и даже не совсем удивился, увидев, кто одной рукой держит на весу его телегу, а второй чешет крепкий, будто гранит, живот, в то время, как гном закрепляет колесо. 'Малышом' оказался огромный — в два раза выше подгорного — тролль с мощной грудью, руками, бицепсы которых могли поспорить со стволами молодых сосенок, а кулаки — с валунами, маленькой лопоухой головой и тёмными с рыжинкой волосами.
Мужика шатнуло, и он вновь прислонился к дереву, теперь уже с другой стороны — лицом к происходящему, прикрыл глаза, в отчаянной надежде, что, когда он откроет их в следующий раз, то проснётся в комнате постоялого двора или хотя бы на своей телеге, задремавший от монотонного движения.
Но действительность превзошла все ожиданья. Он не помнил, сколько стоял, только в какой-то момент послышался конский топот, и злополучный участок дороги наполнился бряцаньем оружия, храпом лошадей и грубыми голосами.
— Никому не двигаться! Оружие бросаем, сумы открываем — и тогда никого мы не убиваем, — наглому голосу вторил довольный смех.
Открывший глаза селянин лицезрел такую картину этого затянувшегося кошмара: пятачок, где застряла его телега и повозка странных добродетелей, чинивших его транспорт, был окружён десятком вооружённых людей с закрытыми лицами — кто в шлеме с забралом, кто с повязанным платком. Но, как ни странно — он даже на мгновение прислушался к себе — страха не было вовсе. Было просто как-то всё равно... и немного любопытно.
— Ба, да тут 'тёмный'! — в голосе вожака прозвучало истерическое воодушевление, а селянин с удивлением оглянулся. На краю повозки сидел, спокойно болтая ногами и грызя — мужик узнал конфету — сладкого петушка на палочке, гоблин. Тролля нигде не было видно. Гном, удерживая в опущенной руке секиру, стоял, небрежно опёршись о край телеги. Мужчина же, будто не слыша, что-то поправлял в их повозке, затем повернулся, оглянулся вокруг... и вдруг непринуждённо рассмеялся, легко и искренне, задирая голову и потряхивая волосами.
Эхо его смеха пошло гулять по лесу, разбойники удивлённо и тревожно стали переглядываться, а мужчина ловко запрыгнул на борт повозки рядом с гоблином.
— Мужики, честно скажу: повезло вам сегодня, что мы в хорошем настроении, — на его открытом, неожиданно симпатичном от улыбки лице не было ни капли беспокойства или неуверенности. — Поэтому предлагаю такой вариант: даю вам десять секунд, за которые вы должны унести свои задницы максимально далеко от этого места... — он замер, осенённый какой-то мыслью. — А нет, стоп, — спрыгнул на землю и безбоязненно подошёл к замершему селянину. — У нас тут есть местный житель, вот пусть он побудет судьёй и решит вашу судьбу. — Ну что, уважаемый, — обратился к нему странный человек, скажи мне, как поступить с этими разбойниками: убить их или нет?
От простоты вопроса сердце у селянина пропустило удар, но, вглядевшись в серьёзные, ждущие ответа глаза, лишённые сейчас и доли ухмылки, он понял, что всё происходящее — правда. И теперь его очередь сделать шаг в этом затянувшемся бреде.
— Достаточно кивнуть головой, — подсказал мужчина. — Сверху вниз — да, из стороны в сторону — нет.
Два удара сердца селянин впитывал информацию — просто, чтобы в этом умственном хаосе не ошибиться, только после этого уверенно покачал отрицательно головой. Хотя бы потому, что узнал рябую лошадку своего дальнего родственника из соседней деревни. Если он переживёт этот день, ох и начистит ему рожу!
— Прежде чем начну отсчёт, — между тем начал говорить мужчина, отойдя от селянина и обращаясь как бы ко всем разбойникам, будто не сомневался, что будет так, как он сказал, — позволю себе дать вам один бесплатный совет: по возвращению домой, сдайте все ваши страшные железки кузнецу — пусть он сделает из них что-то толковое, полезное и не вредное для здоровья. И помните, если будете шалить, мы можем и вернуться. Итак: один! Два...
Незадавшиеся разбойники решили не испытывать судьбу (а может безоговорочно поверили этому странному человеку?), поспешно развернули лошадей и умчались. Ну и правильно сделали, потому как не успел ещё стихнуть конский топот, как из ближайших зарослей выбрался тролль, а с дерева сверху спрыгнул самый настоящий эльф с луком в руке.
Селянин заторможено наблюдал, как сноровисто собирается эта необычная компания, погружается в повозку, кроме тролля, оставшегося рядом с вожделенной говяжьей ногой. Перед этим 'тёмный' сам(!) за два раза переставил починенную телегу на дорогу, а гном впряг Милу. А потом они помахали ему — даже гоблин, на этот раз со сладким кроликом на палочке. Ну, все, кроме эльфа. И поехали.
Ну и денёк! Селянин подождал, пока повозка не исчезнет за деревьями, и только после этого облегчённо вздохнул: привидится же такое!
Глава 1.
— Странная штука — жизнь, разорви меня дракон, — разглагольствовала куча тряпья с торчащим внушительным носом; волосатый овал, соседствовавший с источником звука, подрагивал, будто бы дублируя сказанное. — Слышь, любитель подземелий, ты когда-нибудь раньше мог представить, своим пыльным умишком, отставляя кирку в сторону и царапая задницу о золотую жилу в надежде побороть зуд, что встретишься с самим Худуком? Будешь иметь честь находиться с ним в одной компании?
Сидящий на козлах гном только хмыкнул, поправил съезжавшую набок шапку, когда-то имевшую форму колпака, явно думая о чём-то своём. Рядом с первым овалом появился второй и чутко развернулся в сторону гнома.
— Да-да, разорви меня дракон ещё раз, — с самим! — из тряпичной массы возник указующий перст, намекая на важность данной фразы. Касалось ли это кровожадного дракона или персоны некоего Худука, вряд ли стоило уточнять. Беседа явно велась в одни ворота. — А ты, остроухий, гнома тебе в зубы, что об этом думаешь? — волосатый овал развернулся вглубь фургона. — Молчишь? Ну, молчи-молчи. Всё мечтаешь о бабочках и бабушках? Сколько человеческих самок ты поимел и пережил, сколько королевств заселил своими полукровками...
— Когда уже усохнет твой чёрный язык?..
— Ох — ох — ох! Как страшно! Хра-хра-хра, — донеслось довольное похрюкивание, кончик носа — если только можно использовать это слово, ни в коей мере не передающее размеры анфасной части обонятельного органа — принялся равномерно раскачиваться, будто маятник.
