Чудовищная улыбка расплывалась на губах дампила, когда тот поднимал взгляд на яркое пятно света, возникшее под потолком. Первый из появившихся Ангелов умер, лишившись головы. Второй упал рядом, кровь хлестала из разорванной грудной клетки. За вторым последовал третий, а за третьим четвёртый. Кружились в воздухе белые перья, танцевал безумный дампил, забывший обо всём на свете обо всём, кроме одного: он не пустит Ангелов дальше этой комнаты.
Температура пулемётов уже почти достигла критической, но времени на охлаждение не было. Были твари, были пули, а времени не было. Это Сержант понимал, поэтому и включил осадный режим. Это было безумием, не оставляющим ему ни единого шанса на жизнь. И смеялся он, благословенный Сыном-Амоком, смеялся, зная, что ни за что не пропустит преследователей.
Оборотень умер, приняв в себя яд заклинания, предназначавшийся Лисе, которая предпочла бы смерть от яда той участи, что приготовил ей Город.
Реверс.
Капельки пота, покрывшие лицо проповедника, яркий свет солнца обратил в драгоценные камни. Властный голос истинного человека проникал в души грязных. Раскалённый воздух дрожал от звуков, вырывавшихся из глотки оратора. Толпа в священном экстазе качалась в такт речи.
Ещё немного и все они, поглощённые раскаянием за грехи предков своих, свои собственные и грехи своих потомков, начнут убить друг друга, а потом, когда убивать будет уже некого, выжившие прекратят и своё полное греха существование.
Соединивший Легенды и Изначальный Мир, оказался глупцом, — у грязных, бывших не больше, чем персонажами книг, что писались по велению Небес, не было и шанса.
Это был просто вопрос времени, когда грязные своими же руками уничтожат самих себя, исключив тем самым и причину по которой Небеса терпели существование истинных людей.
Изначальный Мир будет очищен он грязи, называемой людьми, — нужно было просто подождать.
Ребро.
— Отводи эльфов! Отводи! Мои демоны долго не продержатся. Отводи!
— Драконами их, драконами!
— Прорываться надо, командир, к своим!
— Нет, идём в атаку!
— В атаку!
— Враг в замешательстве! Резерв, резерв в бой.
— Вы что собираетесь жить вечно? В атаку!
— Давай, давай героев в клин и в лобовую атаку!
— В атаку!
— Не зевай!
— Руби их! Руби!
— Всех, всех в бой!
— Всю кровь до последней капли!
— Рубить их!
Крутится монета на ребре.
Всё упасть не может.
Боится выбор сделать.
Монета крутится, кровь льётся.
Будущее и прошлое мелькают в том кружении.
Монета крутится на ребре.
Крутится, но когда-то ей придётся упасть.
Что выпадет?
Аверс ли?
Реверс ли?
Легенда. Эпоха после Сожжения Библиотеки. 120 год до Падения Небес.
Тот, кого ещё не нарекли Великим Пустым, опять копается в сожженных листах.
Вытаскивает из Изначального мира какие-то обрывки, пытается собрать из них хоть что-то логичное, что-то, что может помочь.
Он опять думает, что не стоило сжигать Библиотеку, не стоило устраивать бойню.
Потом опять злится на себя за эти мысли.
Стоило иначе бы они так и продолжали властвовать над Легендой. Иначе бы он до сих пор ощущал, как чьи-то руки копаются в его мыслях, добавляют одни, убирают другие.
Это повторится вновь, по бесконечному кругу.
Реверс.
Златые доспехи сияют в солнечных лучах. Небеса в очередной раз привели на это поле армии истинных людей.
— Грязными в грехе своём был воздвиг Рубеж. — орал предводитель из истинных людей. Но сказано Истинным вышедшее из грязи да вернётся в грязь.
Они опять пришли.
Им даже не известно сколькие погибли до них, они давно не ведут счёт потерям.
Им безразлично, что земля под их ногами впитала кровь бесчисленных армий, оттого и стала мёртвой.
— Истинный с нами! — вопит главарь.
Они бегут к Рубежу.
Мотыльки, летящие на огонь.
Это повторялось вновь, и вновь, так до бесконечности, пока, там на её грани, Рубеж не падёт.
Небеса никогда не откажутся от идеи сделать этот Мир опять идеальным, стереть с его лица грязь.
Аверс.
Когда попытки пробить Рубеж силой не увенчались успехом, за дело взялись учёные.
Они вычисляли, строили, пробовали.
Потом корректировали вычисления, вновь пробовали.
Это будет повторяться вновь, пока не удастся прорваться Рубеж.
Человек никогда не откажется от идеи заглянуть за границы дозволенного, даже если там, за той границей смерть.
Особенно, если там смерть.
Ребро.
Пусть монета кружится.
Пусть.
Пока она кружится кто-то другой, может, сделает выбор какая из её сторон лучше.
Легенда. Эпоха после Сожжения Библиотеки. 119 год до Падения Небес.
Тот, кого ещё не никто не назвал Великим Пустым, смотрел на металлическую конструкцию та ржавела под его беспощадным взглядом, но винить её в том нельзя было, ведь и камень не мог выдержать того взгляда, крошась, рассыпаясь песком.
Ребро.
Костерок.
Пятнышко в окружающей Пустоте.
Фигура у того костра.
Бродяга.
Сидит, наигрывает что-то на старой, расстроенной лютне.
Мелодия виляет, спотыкается, как будто играющий пытается вспомнить забытое давно. Пытается да всё никак не может вспомнить.
На ярмарке за подобную игру и побить могли бы иного музыканта.
Иного б и побили.
Этого нет.
Бродяга как будто бы вспоминает верную последовательность аккордов, повторяя её раз за разом, но из этого всё равно не выходит музыки, и он пробует крутить колки.
Не в них дело если знать и уметь играть тому и расстроенный, потёртый столетиями странствий инструмент не помеха.
В Пустоте, там, где Пространство и Время являются единым целым и не совсем тем, чем их когда-то считал сам Бродяга, а остальные обитатели Лоскутного Мира и продолжают считать до сих пор там горят любопытные глаза Девочки ей интересно, кто ж это заявился к ней в гости, что это за Бродяга такой, не обидит ли там видны глаза Девушки она верит, что, возможно, этого Бродягу она и ждала всё это время, но может ведь быть и как раз наоборот он тот, кто всё разрушит там уставший взгляд Женщины она понимает, что ничего хорошего от этого Бродяги ждать не стоит, но не спешит уходить, ведь всё ещё на что-то надеется.
— Кто такой? Чего припёрся? выходит к костерку Старуха.
Бродяга виновато улыбается самой невинной из своих улыбок зная, что такие вот старушки просто без ума от его улыбок. Особенно от этой.
— Чего лыбишься? не унимается Старуха, прикидывая, как побыстрее костерок затоптать. Кто такой спрашиваю? Чего сюда припёрся?
— Присаживайся, раз уж пришла. проигнорировав её вопросы, Бродяга отложил в сторону лютню и ловким движением снял с костерка небольшой котелок. Кушать будем — в компании оно куда вкуснее выходит.
Из его рюкзака как по мановению волшебной палочки появилась небольшая плошка, которая быстро наполнились кашей с поистине царскими кусками жирного мяса. Сверху легли небольшой кусочек ржаного хлеба и вилка, которая, казалось, повидала сражений побольше иного меча из старинных легенд.
— Да кто это есть будет? попыталась возразить Старуха, но упёршуюся в живот плошку взяла.
Она что-то там ещё пробовала возмущенно бормотать, но видя, что Бродягу куда больше интересует содержимое котелка, чем то бормотание, сперва потыкала содержимое своей плошки вилкой, а потом даже решилась попробовать.
— Драконятина. ни к кому особо не обращаясь, проглотив очередной кусок вдруг выдал Бродяга.
— Жирновата и уж больно перчёная. выдала своё мнение Женщина, что трапезничала рядом.
— И потомить можно было ещё с полчасика, но я был слишком голоден, чтобы ждать.
— Все проблемы от спешки.
С последней фразой Женщины Бродяга был не то чтобы согласен, но перечить ей с набитым ртом посчитал ниже своего достоинства.
— А как тебя зовут? спросила Девушка, она, не съев и половины содержимого плошки, отложила её в сторону решила, видимо, что разговор куда важнее еды.
— По-разному. пожал он плечами. Сам же я предпочитаю называться Бродягой.
— Больше на прозвище похоже.
— Оно и есть. По имени давно никто не называл, вот и забылось имя. Бывает.
— А что за песню ты играл?
От того, что его мытарства посчитали песней, Бродяга даже улыбнулся, хмыкнув в ответ:
— Старая песня, ты её не знаешь, но, если понравилась, — я тебе её сыграю, когда смогу вспомнить.
— Понравилась. кивнула Девочка.
Бродяга некоторое время смотрел на ребёнка, потом полез в рюкзак и достал оттуда яблоко. Размером чуть ли не в половину головы малютки.
— На вот, мелкая. Яблоко. протянул он фрукт. А плошку отдай сам кашу доем.
Наблюдая за тем, как девочка, скорее облизывала яблоко, чем кусала уж очень был велик фрукт для неё Бродяга прикончил остатки каши в плошке и хотел было вернуться к содержимому котелка, да достал из-за голенища сапога нож. Отёр его о штанину, что не прибавило ножу чистоты, и разрезал яблоко на мелкие дольки, с которыми Девочка уже могла управиться.
— Вкусно, мелкая? доев, поинтересовался Бродяга.
— Вкусно. то ли мурлыкнула то ли кивнула Девочка.
— И хорошо, что вкусно. согласился он в ответ.
Хотел добавить, что постарается, чтобы в будущем всегда было также вкусно, но не стал слишком много прожитых жизней осталось у него за спиной, слишком часто в тех жизнях эти слова звучали Девочка была достойна слов лучших, чем способны изречь его уста, поэтому Бродяга отложил котелок и вновь взял в руки лютню.
Легенда. Эпоха после Сожжения Библиотеки. 118 год до Падения Небес.
Великий Пустой, приняв своё имя, крутил пальцами монету.
Одну, последнюю.
Остальные отброшены.
Возможно, напрасно, но выбор сделан и менять что-то уже поздно осталось лишь следовать ему.
Ребро.
Темнота, которая в Пустоте не есть лишь отсутствие света, терзаемая пляшущим всполохами огня.
Существо протягивает руку и из вязкой темноты достаёт сучковатое полено, которое подбрасывает в костёр, затем ещё одно и ещё одно, заставляя тот разгораться всё сильнее, а темноту отступать всё дальше, пока наконец не становится хорошо различимо второе существо, сидящее у костра.
— Человек, наверное, стоило бы отдать должное твоему упорству ты опять сумел из всей безграничности Пустоты найти именно меня, но ты уже успел меня утомить.
— Я искал, и я нашёл. ответил тот, кого назвали Человеком.
— Чтобы в который раз я пообещал тебе, при сотворении Десницы убить тебя, Человек, не дав произойти всем тем трагедиями, которые раз за разом приводят тебя ко мне.
— Убей меня. Убей до того, как я успел сотворить всё то, что сотворил. Убей меня, Великий Пустой, убей меня, и пусть тут в Пустоте останутся все мои грехи, но там, в Лоскутном Мире, пусть их не будет, как не будет там и меня, что их сотворит.
— Я убил тебя, Человек, убил, но ты выжил и продолжаешь приходить ко мне раз за разом. Приходить и просить всё о том же.
Вербург. За несколько десятилетий до Падения Небес.
Вербург мёртв.
Убиты все. Не только мужчины, женщины, старики и дети. Собаки, кошки, домашний скот и дикие животные. Мертвы даже растения, просто этого ещё незаметно.
— Тишина! лишь одной команды Великого Пустого хватило для этого.
Команда отзвучала давно, и тишина пришла. Пришла да так и осталась.
Мёртвая.
Мёртвая тишина на мёртвой планете.
Вне определений живой и мёртвый стоит изолятор класса Легион, место из которого нет возврата, облачённое в плоть и наделённое разумом.
У ног изолятора лежит нагой парень, скорчившийся в позе зародыша. Нагой и мёртвый, как и всё вокруг.
— Человек. так его определил Великий Пустой.
— Тот, кем я, возможно, никогда и не был. так сказал Великий Пустой.
— Ошибка, приведшая меня сюда. так подумал Великий Пустой.
— Я милосерднее тех, кто написал меня. так прекратил существование своего творения Великий Пустой.
— Жаль, не нашлось того, кто сделал бы для меня того же. так считал Великий Пустой, который научился жалости вопреки всему тому, что довелось ему пережить.
Мёртвое тело у ног изолятора для тех, кто отказался умирать.
Жалость
Именно её испытывала Легион, смотря на мёртвое тело у своих ног.
Запретное для изолятора чувство.
Жалось двух существ, не знавших до того, что способны её испытывать, она изменит саму Смерть, позволив жить не только Человеку, но и тому, поискам способов убийства которого он посвятит всё свое время до Падения Небес.
Читать подобное для меня это как подглядывать за тем, как я приходил в этот мир.
Неуклюже, сумбурно и ещё не понятно в общем-то зачем?
Оно, это зачем? будет непонятно ещё очень долго.
И будет находить свои мелкие ответы, каждый раз разные, на каждом этапе моей поистине длинной жизни.
Сейчас, в этот конкретный момент, ответ на это зачем? очень прост:
— Чтобы написать историю, написать так, как её могу написать только я, который был не просто свидетелем этой самой истории. Я был её соучастником, творцом, пусть не всегда отдавал себе в том отчёт и не всегда понимал последствия своих действий.
Собственно, обо мне, о Бродяге, и пойдёт речь дальше.
О том, каким я был так давно, что мне уже и не верится, что это и правда был я, а не кто-то другой.
Раст. Год 253 после Падения Небес.
Ржавое небо потолка над головой сияет множеством звёзд.
Крышу, похоже, изрешетило каким-то осколочным снарядом, оттого и столько отверстий в ней.
А может и просто ржавчина, это же всё-таки Раст.
Планета, когда-то населённая возлюбленными детьми Истинного. Теперь же — царство ржавчины.
Где-то на её просторах тот я, который был до меня, отыскал причину рождения мира Легенды, и которым я, возможно, никогда и не был. Отыскал и спрятал, как мог спрятать лишь безумец.
И вот теперь те я, которыми я никогда не стану, спрятали то Поле, через которое прошёл шов, соединивший два Мира в один, меня тоже спрятали, чтобы никто, значит, мне не мешал отдыхать. Не только обо мне беспокоились, конечно, и о себе тоже.
В связи со всем этим вопрос:
— И чего это я очнулся?
Хорошо же время проводил.
Спал, сон видел. Хоть и не упомнить о чём, но точно хороший. После плохих так легко не просыпаются.
Наверное, о доме.
О родных
О горячем куске хлеба, на который я мажу масло.
Наверное не помню.
Ничего другого мне не могло сниться. Не было у меня больше ничего хорошего. Не было и после всего случившегося со мной вряд ли будет.
Монстр я похуже тех я, которыми я никогда не стану. Богоубийца. Кому я такой нужен?
— Мне, мне нужен! прозвучало совсем рядом.
Ну вот и нашлась причина моего пробуждения. И судя по голосу, довольно милая причина. Уже хорошо. После сна милые девушки куда лучше, чем мужчины в форме и с серьёзными лицами.
— Вряд ли меня можно назвать милой да и девушкой тоже вряд ли можно назвать.
Мысли читает это хорошо, можно не тратиться на слова. А вот то, что не милая и не девушка это плохо. Всё-таки как бы было бы хорошо, если бы была девушка, пусть даже и не милая, просто девушка
