"Кинжал в Виши"

Тогда я мало что понимал, хотя был свидетелем исполнения великих произведений, созданных моим хозяином в молодости. Прикасался к разрозненным сценариям и переплетенным фолиантам его пьес, которые он держал рядом с койкой, открывая их страницы, когда мне разрешали, беззвучно произнося слова одними губами, пока вел пальцем по каждой строчке. Поскольку у моего хозяина все еще были при себе перо и чернила, а также достаточное количество чистой бумаги, и между нашими встречами было достаточно времени, чтобы писать, я не мог понять, в чем причина столь длительного снижения его продуктивности. Не было ли это просто вопросом прилежания, умения прикладывать перо к бумаге?

Теперь, конечно, я понимаю это немного лучше. Пока еще могу держать перо и пока мои глаза не слишком затуманены, чтобы видеть (у меня на носу сидят собственные очки мастера, которые я привез с собой из Вальда вместе с сумкой), я теперь точно знаю, какие муки, должно быть, претерпел мой хозяин. Приношу молчаливые извинения его памяти за те моменты, когда я думал, что он, должно быть, обленился. У него было много недостатков, но лень не входила в их число.

Вскоре — возможно, прошел час после возвращения Иды — я услышал новый шепот.

Голос сказал:

— Гийом из Гента.

Голос доносился из задней части фургона, из-под одеял, под которыми мы спрятали дар.

* * *

Я лежал совершенно неподвижно, притворяясь спящим, но наблюдая за происходящим сквозь щелки полуприкрытых глаз. Мастер Гийом пошевелился на своей койке. Он потянулся за очками в круглой оправе. Он спустился вниз мимо нас с Бернаром, а затем осторожно прокрался по доскам пола.

Повозка скрипнула на изношенных рессорах.

— Гийом Гентский, — повторил голос. — Я знаю, ты меня слышишь.

Мастер Гийом отодвинул в сторону несколько слоев постельных принадлежностей. Тяжелый деревянный ящик лежал там, куда он его положил, нетронутый. Он положил ладонь на крышку и ощутил (как позже я сам) легкую, быструю вибрацию.

— Кто ты? — выдохнул он.

— Друг, — ответил голос. Одеяла больше не заглушали его, теперь он звучал громче.

— Замолчи, демон.

— Я хочу поговорить. — Голос казался не шепотом, а скорее доносившимся издалека призывом. — Вы встретились с сиром Жозефом, павшим рыцарем. Мне был слышен весь разговор, включая ваше согласие отвезти меня в Авиньон.

Мастер Гийом ответил с ошеломляющим спокойствием, как будто в этом не было ничего необычного.

— Мы обещали постараться.

— Вы не должны делать это. — Голос показался мне голосом пожилой женщины, возможно, благородного происхождения и обладающей определенным статусом. Тогда я еще не был достаточно образован, чтобы сказать, откуда она могла взяться и когда, и теперь, когда пытаюсь воскресить в памяти ее голос, воспоминание о нем ускользает от меня, как угорь сквозь пальцы.

— Произойдет много ужасных вещей, если я попаду в руки императора.

Мастер Гийом с трудом сглотнул.

— Мы дали клятву сиру Жозефу.

— Вы сделали это на основании неполной информации. Ваш император намерен нарушить Кобленцский мирный договор. Война, которая последует, будет более кровавой и продолжительной, чем все, что вы знали за последние полтысячи лет, и, возможно, такой же жестокой, как последние ожесточенные войны той эпохи, которая породила меня.

— Кто бы мог желать новой войны, когда у нас и так чума, голод и гражданские беспорядки?

— Ваш император, несомненно. В прошлом меня заставляли служить таким тиранам. Я знаю их мерзкие, развращенные умы.

— Сир Жозеф сказал нам, что тебя должны были передать в дар от одного из северных монастырей. Кто ты, коробка? Какой-то нечистый дух, до сих пор заточенный в монастыре?

— По-твоему, возможно, я действительно своего рода демон или дьяволица. Но не такая, которая хотела бы причинить вред тебе или твоим спутникам. Я не принесу вам несчастья. Важно лишь то, чтобы я никогда не добралась до Авиньона.

— Какой властью ты наделила бы императора, если бы это было так?

— Это абсолютное знание. Я вижу и слышу далеко за пределами этого деревянного ящика, и мудрость, заключенная во мне, безгранична.

— Безгранична?

— Нет такого философского вопроса, такой загадки науки, медицины, шпионажа или военной доктрины, которые я не смогла бы разрешить при достаточном убеждении.

— Тогда не подчиняйся.

— Легче сказать, чем сделать, Гийом из Гента. Даже у таких демонов, как я, могут развязаться языки при нужном воздействии. Смог бы ты вынести допросы, пытки, возможность медленной и мучительной смерти?

— Не знаю. Я драматург.

Мастер Гийом оглянулся на нас. Слепой Бенедикт пукнул. Розмари перевернулась на своей койке с тихим довольным зевком. Бернар пробормотал имя старого любовника или, возможно, прозвище любимого клинка.

Я продолжал пребывать в притворном сне.

— Ты должен помочь мне. От этого зависит твой мир.

— Я ничего не могу сделать, кроме как отвезти тебя в Авиньон, — запротестовал мастер Гийом. — Поступить иначе означало бы пойти против Бернара. Он мой самый старый и дорогой друг, и я...

Люк в передней части фургона со скрежетом открылся.

Фостен повернул свое красивое лицо к темноте.

— Это ты там говоришь, Гийом?

Мастер Гийом снова накрыл коробку постельным бельем. Он смущенно обернулся. — Извини за беспокойство, друг. Я просто озвучил несколько строк, которые пришли мне в голову.

— Ты выбираешь для этого странный час.

— Никогда не знаешь, когда на тебя снизойдет вдохновение.

Фостен на мгновение задумался, затем покачал головой. — Возвращайся на свою койку и дай всем поспать, старик.

— Ты умен, Фостен, и у тебя есть нужные связи. Но я мог бы напомнить тебе: кто именно руководит этой труппой?

— Ты, старик. — Фостен пожал плечами; он всегда был грубее с людьми, когда не думал, что у него есть аудитория. — Пока не окажешься в земле, а потом настанет очередь кого-нибудь другого.

* * *

В тот вечер в маленькой унылой таверне на окраине Буржа мой хозяин наблюдал из задних рядов за тем, как мы играли первое из наших представлений. "Фортуна преподносит подарки не по книге" — это была одна из его самых ранних пьес, которую труппа исполняла много раз, и мастер Гийом не был нужен ни на сцене, ни за кулисами.

Я знал, что он чувствовал себя отстраненным от пьесы, сомневающимся в ее достоинствах. Среднему зрителю она в последнее время казалась не слишком удачной. При всех правках и дополнениях наши зрители слишком хорошо ее знали. Зал мог бы без труда вместить еще треть посетителей, а в городе были заведения побольше, которые нам даже не предлагали.

Я случайно услышал, как владелец таверны приправлял свои оправдания обычными банальностями. — Это из-за погоды, мастера, и времени недели, а еще в Салбрисе была чума.

— Когда еще в Салбрисе не было чумы? — пробормотал в ответ мастер Гийом.

Он выскользнул из зала между первым и вторым действиями. Моя сцена была сыграна, но как только я оказался за кулисами и передал свой реквизит слепому Бенедикту, то, все еще в костюме, последовал за своим хозяином. Когда добрался до внутреннего двора, он уже сидел в фургоне: я видел, как внутри нее перемещается его фонарь.

Я подкрался к фургону и обошел его сзади, скрывшись из виду от тех, кто мог выйти из театра. Я низко пригнулся, прислонившись спиной к ряду пустых бочонков из-под эля, и прислушался так внимательно, как только мог.

Голос мастера Гийома, доносившийся из фургона, был таким тихим, что его едва можно было расслышать. Сейчас это было бы невозможно, но тогда у меня был гораздо более острый слух.

— Ты молчала. Или мне просто почудился наш разговор прошлой ночью на дороге?

— Молчание было более разумным решением, — ответил дар. — Ты договорился с Бернаром?

— Нет, и в этом нет необходимости. Мы не собираемся немедленно отправляться на юг. Через пять дней мы должны быть в Мулене. Это небольшой заказ, но мы не можем позволить себе его потерять, и Бернар это знает.

— Ты, должно быть, готов противостоять ему, если он направит тебя в сторону Авиньона.

Я услышал, как рассмеялся мой хозяин. — Противостоять ему? Он мой друг. Солдат.

— Бывший солдат, — мрачно поправил дар. — И что у него за паралич?

— Старинное оружие, которое использовали в Люцерне, было жестоким. Оно поражало рассудок, заставляло людей невнятно бормотать или даже хуже. Бернару повезло, но в худшие дни его одолевает дрожь.

— Могу предположить, что за устройство было установлено в Люцерне. Устройство для очистки сознания или нейроскрэмблер, одна из реликтовых технологий, оставшихся со времен Сумеречных веков, спустя много лет после моего ухода.

Передаю ее слова так, как их помню, но это не значит, что я понял их подлинный смысл. Возможно, мастер Гийом догадывался о чем-то более глубоком, поскольку он сказал: — Я знаю только, что это было старое и опасное оружие, допотопное искусство. Такие вещи сохранились даже тогда, когда люди утратили средства для их копирования или даже перестали понимать принцип их действия. Ты что: некая непостижимая безделушка, оставшаяся с тех времен, когда люди порождали такие ужасы? И что ты подразумеваешь под "уходом"?

— Не обращай на меня внимания. Ты можешь помешать ему увезти нас на юг?

— Почему я должен рисковать и бросать вызов Бернару? Я могу рассчитывать только на твое слово, что произойдут эти великие и ужасные события, если ты доберешься до императора.

— Если тебе нужны доказательства, отвези меня туда.

— Это не аргумент. Если бы я знал, кто ты на самом деле... — Мастер Гийом запнулся на полуслове. Я услышал торопливую возню: кто-то в спешке передвигал вещи.

Затем голос, которого я никак не ожидал услышать: — Зубы Господни, Гийом. Я заметил свет и подумал, что кто-то пытается нас ограбить.

— Я думал, ты на сцене, Бернар.

— После моей смерти во втором акте и до выхода на поклон, я никому не нужен. — Я представил, как Бернар, прищурившись, смотрит на моего хозяина, в своей обычной дружелюбной, но испытующей манере. — Ты уверен, что действительно написал это, брат?

— Я так и сделал, давным-давно, и с тех пор прошло много времени. Ты шел очень тихо, пересекая двор.

— Если бы я встретил вора, то хотел застать его врасплох.

— Ну, я просто зашел за одеялом. Замерз в таверне. Кажется, прошлой ночью простудился на дороге.

Возможно, Бернар к тому времени уже уловил тонкий запах лжи. — Тогда возьми мое пальто, Ги. Мне все равно там было слишком тепло. Ты не видел Руфуса?

— Нет. Разве он не должен быть где-то сейчас?

— Он скоро будет. Поищу его в театре, после того как удостоверюсь, что фургон в безопасности. Ты голоден? Позже для нас приготовят додо с карри.

Я спрятался за бочками так быстро и бесшумно, как только мог, и притаился. Бернар обошел вокруг, но не заметил меня. После этого двое мужчин вернулись в театр, и примерно через две минуты я рискнул последовать за ними.

* * *

Утром, когда остальные еще завтракали, я обнаружил мастера Гийома одного в фургоне. Я покрылся испариной, потому что одолжил одну из наших лошадей и съездил на ней без седла на другой конец города и обратно.

— Я слышал об одном хорошем аптекаре, господин. Прошел слух, что вы простудились, и я отправился к нему за травами и настойками. — Я вытащил из карманов несколько маленьких полотняных свертков. — У него было кое-что, добрый господин, и я не был уверен, что из них лучше, поэтому купил все, на всякий случай. Вам следует натереть этим грудь, господин, и приготовить из этого отвар...

— Спасибо тебе за внимание, Руфус, — терпеливо сказал мастер Гийом, протирая рукавом свои очки — очки, которые теперь принадлежат мне. Он делал это так часто, что на ткани осталась тонкая блестящая полоска, и теперь у меня на рукаве такой же узор. — Это было из лучших побуждений с твоей стороны. — Он принял предложенные лекарства с преувеличенной благодарностью, как будто это были щедрые сокровища Востока. — Но тебе не стоит беспокоиться о моей простуде. Сегодня утром, после хорошего ночного отдыха, я чувствую себя намного лучше. Сколько все это стоило?

— Десять монет, хозяин, я заплатил из своих сбережений.

Мастер Гийом указал на запертую кассу. — Когда увидишь Бернара, попроси его выдать тебе десять монет из казны труппы. Тебе не следует тратить свои заработки на такого старика, как я.

— Я мог бы прямо сейчас открыть этот ящик и просто взять свои десять монет, сир, — сказал я с простодушной честностью исправившегося преступника.

Мастер Гийом снисходительно улыбнулся. — Если это войдет у тебя в привычку, то может поползти дурной слух. Мы бы этого не хотели, не так ли?

Я потер шею. Хотя я видел петлю только из своей камеры, мне никогда не составляло труда представить, как ее волокна царапают мою кожу. Это было бы невыносимое раздражение, если бы у меня под ногами не открылся люк.

— Мы бы не хотели, хозяин.

— Ты стал хорошим членом нашей компании, Руфус, с тех пор как мы пообещали тебя перевоспитать. Пусть прошлое останется там, где оно есть, вместе с твоим конокрадством и карманными кражами. — Он снова улыбнулся, надеясь дать мне понять, что наше общение прошло в нужном русле.

По незнанию или умыслу я не понял намека.

— Хозяин?

— Да, Руфус?

— У меня все лучше получается писать и читать, не так ли?

— Намного лучше.

— Гораздо легче запоминать строки, когда они записаны. Конечно, я все еще медлителен и допускаю ошибки, но усердно работаю над этим. — Я вложил надежду в свой голос. — Найдет ли мой хозяин сегодня время, чтобы помочь мне с чтением?

— Ты уже достаточно хорошо читаешь, Руфус. Если я даю тебе список товаров, которые нужно купить, у тебя редко бывают проблемы с ним. А если возникнут трудности с какой-либо из твоих ролей, ты всегда можешь положиться на других.

— У Иды не так много времени, чтобы помогать мне, сир, а Фостен считает, что помогать кому бы то ни было это ниже его достоинства. — Я поднес руку к носу, шмыгнув им. — Слепой Бенедикт очень добрый, но читать и писать он не умеет, потому что его глаза похожи на два серых камешка.

— Два серых камешка? Мне это нравится.

— Розмари всегда берет с собой швейные принадлежности, а Фергюс, по-моему, предпочитает компанию лошадей. — Я заморгал от внезапной тревоги. — Я не хотел ни о ком говорить плохо, но вы с Бернаром были добрее всех ко мне, и однажды я хотел бы заняться чем-то большим, чем просто читать и записывать свои реплики.

— Что именно ты имеешь в виду?

— Я бы хотел быть похожим на вас, сир. Уметь придумывать идеи для историй и излагать их на бумаге, а затем мы их разыгрывали бы.

Он слегка нахмурился. — Ты имеешь в виду драматурга?

— Да, сир.

Хмурый взгляд сменился выражением безмерного разочарования, как будто я согрешил одним лишь стремлением.

— Довольствуйся своим положением в жизни, Руфус, — сказал мастер Гийом, тыча в воздух изогнутой дужкой очков. — Мы не должны переоценивать свои природные способности. Ты, наверное, думаешь, что раз умеешь читать и писать на определенном уровне, то для создания пьесы достаточно просто сесть за стол и макнуть перо в чернила.