Не будите Зверя!

И все это рухнуло. Сгорело в одночасье.

В спальне с наглухо закрытыми окнами — удушающая духота; спертый, тяжелый воздух пропитан спиртным и протухшей едой. За окном красный сплюснутый круг солнца сползал к горизонту, не по-весеннему затянутому антрацитовыми тучами, и в комнате — вечерняя полутьма. В молчаливых громадах домов одни за другими вспыхивали сиротливые огоньки окон. На трехногом переносном столике перед Марком на кровати в линялых растянутых штанах и накинутой на голое тело куртке, — наполовину пустые бутылки из-под водки и пива, и заляпанная пальцами рюмка. Между ними сиротливо белела раскрытая упаковка болгарского сыра с надкусанным краем и несколько батончиков подозрительного вида в яркой упаковке. В стене-телевизоре что-то вещали о нарушениях прав человека в французской исламской республике, но Марк не вслушивался.

Алкоголь... — вечный утешитель потерявшихся мужских душ, стал единственным прибежищем. Горьким, обжигающим, но — единственным. Впервые Марк попробовал спиртное на выпускном, в семнадцать лет, и с тех пор позволял себе выпить только по большим праздникам. Теперь же он пил без разбора, закусывая чем придется — даже бесплатной едой для бездомных на основе белка из насекомых. Тупое алкогольное безразличие чередовалось с приступами яростной ненависти к изменнице и отчаяния. Мысли о смерти накатывали волнами, но каждый раз он вспоминал о детях.

Даже в этом состоянии он не забывал покормить Пряника — старенького йоркширского терьера, почти члена семьи. Кто выводил собаку гулять, он не знал и даже не задумывался об этом.

'Дзинь!' — звонкий, надоедливый звук разрывал череп. Марк заторможено повернулся к телефону, почувствовав, как в висках застучало.

— Заткнись, сука!!! — взревел, рука смахнула телефон со стола. Он с глухим стуком грохнулся об пол.

— Вот так! — произнес довольным голосом потише.

Водка на столе манила влажной прохладой, исходящей искристыми капельками на стекле. Решительно скрутил пробку с бутылки и набулькал в рюмку. Теперь закусить...

Водка огненной струей пролилась по пищеводу. Поднял батончик. Тьфу, какая гадость. Но как закуска сойдет.

Наклонился, пожевывая батончик, поднял с пола телефон и открыл последнее сообщение. 'Уважаемый Марк Александрович, в связи с систематическими прогулами вы уволены'. Сморщился, словно съел что-то кислое, вяло махнул рукой и отшвырнул телефон. Уволили? И черт с ним! Уже ничего не имело значения.

— Дерьмо, — с глубокомысленным видом громко произнес Марк и поднял палец вверх. — Ик... Вся жизнь дерьмо!

Лицо кривилось от эмоций, которые, казалось взорвут его изнутри. Поднял рюмку, несколько мгновений смотрел на нее стеклянным взглядом, затем с раздражением махнул рукой. Да какие тут рюмки! Отшвырнув ее, она со звоном покатилась по полу.

Примерился, цапнул за горлышко бутылку. Водка словно вода полились в горло.

— Да гори оно все пропадом!!! А чего ты кобенишься, Марк? — заорал, обращаясь непонятно к кому. — Смирись, урод! Урод! Урод! Ты же уже и так смирился, придурок...

Обессиленно откинулся. Алкоголь сделал свое дело, злость постепенно унялась, сменившись дикой тоской. Глаза заслезились. Еще сто грамм, и он бы расплакался в алкогольной истерике.

— Ик...ой... — прикрыл рот ладонью. Один глаз мужчины смотрел на бутылку в руке, другой куда-то в сторону окна.

Странный звук из-за закрытой двери детской, наконец пробился сквозь алкогольную 'блокаду'. Марк замер и медленно повернул голову. Больше всего звук напоминал скуление брошенной, оставленной на улице безжалостными хозяевами собачонки.

Пряник? Он повернулся. Собака лежала в лежанке, в полутьме поблескивали коричневые искорки глаз. 'А тогда кто?' Марк осторожно опустил бутылку на столешницу и обернулся к детской.

Поднялся. Пошатываясь прошел мимо блестящих пластиком встроенных шкафов коридора и открыл дверь детской. Дочь, обнявшись со старшим братом, сидела на диванчике. При звуке открывшейся двери Эля, обожаемая, долгожданная, подняла взгляд на отца. Взгляд, наполненный ужасом. Кристально чистым ужасом. Из глаз безостановочно катились слезы. Так плачут только дети. Чисто, светло и безнадежно. И некому сказать, что все будет хорошо и плохое пройдет. Солнце улыбнется и вернется потерянное счастье. Гоша, с покрасневшими глазами, глядел с немым укором и вызовом.

— Папа? — пискнула с какой-то непонятной надеждой Эля.

Кадык мужчины дрогнул.

'Как же я докатился до такой жизни, что меня боятся собственные дети?'

В этот момент что-то внутри него надломилось.

— Сейчас! Сейчас... — вытянул ладони вперед Марк, попятился. Тихо прикрыл дверь, слегка шатнувшись, подобрался к зеркалу в спальне. Хорош! Нечего сказать! Из полумрака смотрела гнусная рожа. Именно рожа — он не мог это назвать иначе. Отечное землисто-бледное лицо с мешками под покрасневшими глазами, заросло густой шетиной, с безумным взглядом. В них плавала тупая, животная покорность собственной участи. Будто тот, кто жил внутри, давно сдался и безучастно наблюдал за разложением собственной оболочки со скучающим безразличием.

Стоп! А какое сегодня число? Он вспомнил сообщение об увольнении из института и это придало разбитому телу странных сил и до стола он добрался куда энергичнее, чем шел к детям. Поднял телефон. Вторник, вечер. Господи, он пил не только выходные, но и два рабочих дня! Он, гордившийся безукоризненной дисциплиной!

И тут ему в голову пришла другая мысль: что все эти дни ели дети? От одной мысли, что они голодали из-за него, волна стыда накатила с такой силой, что он даже протрезвел. Он точно ничего не покупал! Сходить спросить? Нет! Стыдно! Посмотреть в холодильнике?

На полках белело несколько коробок с надписью на этикетке: 'Пицца'. Он поднял одну. Дата выпуска — воскресенье. Значит он никак не мог ее купить. Тогда кто? Он еще ничего не понял, но по спине уже прополз ледяной мурашок — первый вестник грядущей беды. И тут обожгла мысль: это Гоша — скопил из карманных денег небольшую сумму на летающий бот, потратил ее чтобы прокормить себя и сестру!

Он простонал от волны непереносимого стыда за то, что напугал собственных детей, за то, что бросил их, погрузившись в собственную боль. Жгучая злость на самого себя горячей волной смыла алкогольный дурман. Не просто прогнала туман в голове, а выжгла, оставив после себя ясную, холодную и невыносимо болезненную пустоту. Сознание, еще секунду назад тонувшее в тяжелом хмельном забытьи, пронзила острая, почти физическая боль самоосуждения.

Он едва удержался от стона, но вместо этого подошел к окну, рывком распахнул створки. Ветер принес с Дуная речную свежесть, смешанную с нежным, горьковатым запахом сирени и каштанов, выдувая запахи хмеля и затхлости.

Вернувшись к столу, поднял полупустую бутылку, покачал в руке, словно взвешивая.

— Козел! — прошептали губы. Лицо исказила гримаса — он со сего маха швырнул в стену — бутылка молнией рассекла воздух.

— Бам! — разлетелась водопадом стекла и брызг. Остро запахло алкоголем. В звоне осколков, уходила в небытие прежняя жизнь.

Пес вскочил, залаял, прижавшись к полу громко, испуганно.

Марк ощутил взгляд, обернулся и увидел в дверном проеме детей и страх в их глазах.

'Родные, сделаю все, чтобы защитить вас и дать достойное будущее!' Он отвернулся от детей.

— Никогда больше. Никогда больше не буду пить! — отчеканил, глядя на холодно блестящие осколки на полу. И добавил про себя: А Анну не прощу. Никогда и ни за что! Месть? Пусть будет так. И одновременно почувствовал, как в душе разливается все эти четыре дня не посещавшее спокойствие...

Анна, первая красавица белградского института физики 'Винча' с выгоревшей на солнце челкой и репутацией недотроги, работала секретарем у декана.

После окончания Факультета проблем физики и энергетики Московского физико-технического института, кстати на бюджетном месте, Марк поработал по специальности и его прямо так скажем, заметили и пригласили поработать в Белграде. Предложение работать в крупнейшем в Юго-Восточной Европе институте физики вполне его устроило. Он был полон оптимизма, ведь у него был главный капитал — талант и острый ум, а в Москве ничего не удерживало — бабушку, единственную родню он два года как схоронил на подмосковном луговском кладбище, и теперь был полон решимости начать все с чистого листа.

В то утро его вызвал декан. Пока он ждал в приемной, разговор со 'Снежной Королевой' как-то сам собой перерос в спор. Слово за слово — и они поругались. Она, вспыхнув, обозвала Марка 'надутым пуделем'. Он не сдержался и в ответ обозвал ее 'Снежной Королевой'!

И тут произошло невообразимое. Анна стремительным движением стащила с носа Марка очки, демонстративно облизала обе линзы и, протянувши их обратно, бросила язвительно:

— Вот теперь видишь все в настоящем свете?

Марк сидел с глазами, круглыми, как блюдца, принимая из хрупких девичьих рук заляпанные, расплывающиеся в грязных разводах очки.

Холодная война между своенравной красавицей-сербкой и русским длилась полгода.

Все изменилось накануне общеевропейского Дня Второго чуда на Висле — праздника в честь победы 2052 года, когда объединенные русско-китайские силы остановили у границ Старого Света армию Ибн Амра.

Марк замер у двери приемной, массивной, словно банковская, колебался какое-то время, но потом решился. Сердце колотилось. Слишком многое поставлено на карту. Он чувствовал: отступит сейчас — и потеряет кураж. Вздохнув, откашлялся и решительно толкнул дверь.

Анна подняла взгляд невозможных глаз, цвета бутылочного стекла, фыркнула, точно кошка, но это его не остановило. Сейчас или никогда!

Протянул руку. Из кармана лучшего пиджака, черного, как смоль, появилась бархатная коробочка в форме сердца. Крышка отскочила с тихим щелчком, и на черном бархате вспыхнуло изящное кольцо с голубовато-белой искоркой фианита.

Анна ахнула, прижав пальцы к пухлым губкам.

— Выходи за меня, — выдохнул Марк и взял ее за руку. — Стань моей женой... чтобы я мог отомстить тебе за этот год!

Он увидел, как глаза Анны закатились вверх.

Будто во сне, мужчина наклонился к девичьему лицу, вдохнул свежий, цветочный запах шампуня и терпкие ноты духов...

И поцеловал в потянувшиеся навстречу алые губки бантиком.

Много позже, уже после свадьбы она призналась, что просто хотела привлечь внимание симпатичного русского. Да— неуклюже, но ведь получилось...

Марк услышал шорох и повернул голову. Робот по имени Мвамба с веником и совком в руках приблизился к осколкам и наклонился.

Человек вытер ладонью слезы с разом словно постаревшего лица и твердой походкой направился в детскую. Пришло время взять на себя ответственность за себя и своих детей.

Глава 2

Со спортом у Марка отношения не складывались, несмотря на отличную физическую форму и брутальную внешность. Исключением была лишь утренняя зарядка — до того, как Анна предала его, это был нерушимый закон. Кроме субботы и воскресенья, разумеется. Его комплекс был прост до аскетизма: двадцать приседаний, тридцать отжиманий, десять подтягиваний. Жесткий режим для поддержания формы. Но сегодня рутина дала сбой. Не было ни сил, ни — что главное — малейшего желания.

Он подошел к шкафу, достал из него стереофотографию изменщицы и рухнул за компьютерный стол, за которым провел столько времени, работая дома, а теперь вынашивал план мести. Долго вглядывался в улыбающееся лицо, которое так обожал, а по его собственному лицу ползла судорога бессильной ярости. В висках стучало: 'Предала. Предала всех нас'.

Руку свела болью — он сжал кулак так, что, казалось, кости вот-вот треснут. Обхватив кулак другой ладонью, с трудом разжал онемевшие пальцы. И тут же они, будто имеющие собственную волю живые существа, впились в край фотографии. Хрустнул пластик.

'Женщины...' — подумал он отстраненно. 'Женщины... Они незаметно становятся частью твоего существования. 'Я' и 'она' сливаются в 'мы', в семью, и ты уже не мыслишь себя без нее. И как же больно и гадко, когда тебя предают. Порвать! Сейчас же порвать и сжечь! Стереть с лица земли, как она стерла нашу семью!' — бешеным потоком застучало в висках. — Но память всегда плохо горит. не выжжет образ из сознания.

Но вместо этого он с отвращением шлепнул снимок на стол лицом вниз, словно закапывая его.

Резким движением Марк пододвинул к себе персональный терминал.

Марк положил пальцы на серый пластик клавиатуры — она неприятно холодил вспотевшие ладони. Объемное изображение, похожее на рекламную голограмму, выползло из щели видеотрека и заискрилось в полумраке комнаты, освещая осунувшееся лицо призрачным светом.

[Welcome to net!] — прозвучал механический голос.

Марк с раздражением дернул головой, настраивая угол обзор. Пальцы, привыкшие к быстрому набору, уверенно пробежались по податливым клавишам.

[Login Bay_13]

[Enter your password:]

Он поднял застывшее лицо к камере, луч сканера заскользил по сетчатке глаз. 'Как унизительно — машина видела меня насквозь, в то время как я годами не видел душу спавшей рядом женщины!'

[Определение произошло корректно. Здравствуй, Марк!]

Он фыркнул, мысленно послав к черту наигранное дружелюбие искусственного интеллекта. Его раздражало все — от заставки до собственного дыхания.

Марк надел на руки перчатки виртуальной реальности, на голову плотно лег шлем и — с Богом, помолясь — скользнул в интернет.

И реальный мир вокруг растворился.

Перед глазами появилась заставка — облачка на идеально голубом небе с огненными буквами: 'Интернет' и, ниже 'Добро пожаловать!' (само собой понятно, что на русском — система определила родной язык пользователя). А вот в гробу я видал ваш 'обычный' вход и инет!

То, чем я займусь, требует нестандартных путей, недоступных вездесущим суперкомпьютерам и полиции — ведь у него не было необходимого допуска. Поэтому Марк решил действовать самостоятельно и плевать, что это незаконно.

Он не был героем и всю жизнь старался избегать передряг. Исключение делал лишь для тех, кто действительно попал в смертельную ловушку. Анна предупреждала, что Сербия — не Россия и рано или поздно он нарвется на настоящие неприятности, но Макс ничего не мог с собой поделать. Однажды проходя мимо частного дома, он услышал доносящиеся оттуда крики, потянулся к телефону — вызвать полицию, но тут же осознал бессмысленность этого жеста. Не успеют они добраться! Сам не заметив, как, он уже бежал — возможно, уверенности придавал травматический пистолет в кармане, а может, подстегивали леденящие душу вопли.

Но едва он нашел нужную дверь, крики уже смолкли...

— Приватный допуск!

Тишина. Темнота — запущен режим независимого доступа. Вот и ладненько. А теперь максимальная осторожность, чтобы не потревожить системы защиты. В противном случае у него не больше минуты на то, чтобы исчезнуть, пока цифровые псы не вцепились в глотку.

Три дня. Семьдесят два часа, прожитых в липком кошмаре из визуализированного (предложенный в визуальной форме) цифрового кода, пикселей, редких бутербродов с какой-то гадостью и горького, словно желчь, кофе. Он почти не выходил из инета, отрываясь лишь на короткие, тревожные провалы в сон, где снились испуганные глаза детей. Под предлогом внезапной 'деловой командировки' он отправил их к теще. Поступок вызывал жгучий стыд, но Марк заглушал его яростью. Ничто не должно отвлекать!