От топота копыт (общий файл)

-Апчхи!— в носу нестерпимо засвербело. — А-а-а-апчхи!

На забор над моей головой плюхнулся лежак, и раздались глухие удары.

Веся!— я в возмущении стукнула кулаком по воротам, — чуть не пришибла, коза такая!

-А нечего шастать, где не попадя! Ой, Итка ты что-ли?!

-Я! Хватит из-за забора кричать. За водой пойдешь?

-Сейчас, только ведра прихвачу!

Ворота заскрипели и растрепанная, довольная подруга выскочила на улицу.

-Как же ты вовремя! С самого утра убираюсь. Хоть пройтись чуть-чуть.

Меня так и подмывало спросить про утро. Сама видела, как Олиф к ней заворачивал, но до вечернего оглашения свадебных пар, на такие темы разговаривать было не принято.

-И охота тебе, Веська, каждый раз так маяться: трясти, набивать, зашивать. Я, вон, охапку соломы в угол, сверху покрывало и сплю себе спокойно.

-Ну тебя, — поморщилась подруга, — и соломины потом по всему дому собирать?

-А метелку в угол поставить и сметать в кучку, как растреплется.

-Лишняя работа. Я лучше лежак по новой прошью. И вообще...

Мы как раз вышли к центральной площадке. Я обернулась на замолчавшую на полуслове Весёну.

-Ты чего?

Мужчины сбивали помост для старост. Кто-то таскал недостающие доски. Площадка покрылась мелкой золотистой стружкой. Под навесом уже стоял возок с цветами. Женская работа начнется после: вымести мусор, украсить площадку к вечернему оглашению.

-Весь,— не выдержала я, — а тебя Олиф звал?

-Звал. — Вздохнула подруга

-А что невеселая такая? Твои не согласны?

-Да согласны. Ой, Итка, я тебе лучше после оглашения расскажу, сглазить боюсь.

-Да чего тут глазить! — Я аж притоптывала от любопытства, — твои согласны, ты согласна. Что еще надо! Ну что было-то? Ну, расскажи?!

-Боязно, — Веська на мое нетерпение не поддалась, — по свиткам проверять до четвертого колена будут. Вдруг, родня мы с ним?

-А! Плюнь! У него ж отец пришлый, из Вирийской общины!

-Да ладно? — подруга жадно подалась ко мне — Точно? А ты откуда знаешь?

-Фотя рассказывала, а она врать не будет, обучительница ведь!

При пришлых родителях почти наверняка в ближнем родстве не окажешься. Общины кентавров разбросаны на большом отдалении друг от друга. Кроме нашей топотской, еще две рядом: Круж, на самой границе с людскими поселениями, и Белое, откуда муку в столицу везут, ну и еще хутора в лесу. Голов под тысячу наберется. Многие друг другу родственниками приходятся, а родню в пару не ставят. Дети болеть будут, да и обидится Ветробог, что наказы его не выполняют. Беды, посланные, тогда всем аукнутся. И так только один день в году под свадьбы отдан. Светлый день, радостный. По преданиям, в этот день обманул Ветробога брат младший — Свий. Завидно ему стало, что брату одному поклоняются. Сонного зелья подсыпал, договорился с ледяными великанами, нагнал с гор холодных ветров и решил назло брату весь мир в холод заковать. Только ни один ветер морозный с летним солнышком тягаться не сможет. Быстро оттаяла земля, проснулся Ветробог и выгнал предателя-брата в ледяные горы насовсем. И велел всему миру помнить этот день, и в честь его победы свадьбы играть да радоваться. Теперь, когда бодрствует Ветробог — лето, тепло, светло на земле, а как засыпает, спускает Свий с гор цепные ветра и снежные тучи — зима приходит.

-Итка! — подруга хлопнула меня по крупу, пытаясь обратить на себя внимание.— А у вас-то как?

-Ритий завернул, — помрачнела я.

-Да ладно?! А ты?! А мать?!

-Что я. Он к Мийке посватался!

-Как к Мийке? Ты же старшая!

-Вот у него и спроси, как? — я насупилась. — Не хочу об этом. Вечером все ясно будет.

Подруга замолчала, не желая расстраивать.

И без того безрадостное мое настроение скатилось к совсем мрачному. Мы набрали воды. Скомкано попрощались у Весёниных ворот.

Счастливая Веська. Сейчас, небось, рубаху праздничную примерять поскачет и ленты в хвост плести. А у меня все по-свиевски: все не так!

Притормозила у обучального дома, потерла намятые от ведерных ручек ладони. Через забор яблоня ветки тянет. Я дурашливо скакнула, сбивая в ладонь зеленое еще яблочко.

-Ух! Кислятина!

К осени нальются соком, покраснеют. Самые вкусные у Фоти яблоки. Сколько мы их ободрали, в свое время...

С пятой по пятнадцатую зиму, по возрасту, у молодежи один день на неделе отдан под обучение. Писать, читать и вообще, в мире жить учат. Это только кажется, что так просто. Живи себе и радуйся, а каково кентавру в городе? Улочки узкие, лестницы везде, не пройдешь. В домах, корчмах, лавках потолки низкие. Даже спать нормально не уляжешься, кровати же везде! Трудно кентаврам. Все, как специально, для людей в жизни придумано.

А еще про мир учат: какие государства рядом есть, с кем воевали, с кем торгуем. Интересно все! Мне даже карта Каврии нашей досталась. Тетка за усердие подарила!

Фотя еще не ушла. Из материной комнаты доносился глухой говор. Пристроив ведра на лавку, я не выдержала. Осторожно ступая, подкралась к двери и прижалась ухом.

-И ведь и против не пойду! Не смогу! Счастья-то, для дочки тоже хочется!

Кажется, мама всхлипнула.

-Да не трясись ты так! Сама подумай, а второй девке-то каково? Все подруги уже давно в паре. Младшую сейчас отдавать? Может, запретишь? Старейшины поддержат. Скажешь, что не раньше старшей, авось на следующий год и выберет кто Итку? — успокаивающе басила тетушка.

-Как она ребенка-то носить будет, хромая? А работать? День поскачет, и уже ноги не держат. Ой, не возьмут ее, Фотька! Сердцем чую, что не возьмут! А так хоть Мийка при муже будет. Даже если старосты против пойдут — разрешу свадьбу. Я мать, мое слово главное.

Я отступила от двери. Так вот оно что! "Хромая"! Глаза защипало. В деревне я никогда не чувствовала себя ущербной. Да, на работах меня жалели, с прополки общинного поля отпускали раньше, не заставляли тяжелое таскать. В остальном же я от молодежи не отставала. Но что бы так! Значит, из-за меня Мийка засиделась без пары? Я во всем виновата?

Пытаясь не разреветься в голос, бросилась в свою комнату. Свалилась на лежанку и, уткнув голову в покрывало зашлась в беззвучном плаче. Жалость к себе накатывала тяжелой волной, заставляла реветь все пуще, отбирая последние силы. Вдоволь наплакавшись, сама не заметила, как задремала.

Когда я открыла глаза, за окном уже сгущались летние сумерки. В доме царила гулкая тишина. Видимо, мама и сестра, жалея, не решились меня будить к вечернему оглашению пар.

Опоздала! Видят ветра, опоздала! Заполошно, заметалась по комнате. Так, рубаху новую одеть, белобрысую косицу лентой перевязать, насадки с пояса отцепить. Не понадобятся. Все вроде!

До площадки я неслась впотьмах не глядя под ноги. В конце темной улицы светилась огнями общиная плошадь и слышался гул толпы. Стараясь не попасться на глаза соплеменникам, я пробралась кустами и встала с краю в тени деревьев. Факелы высвечивали собравшихся на помосте старост. В центре площади сгрудились молодые кентавры, предназначенные в пары. Остальные, выстроились широким полукругом, приготовившись к оглашению новых семей.

К самому началу успела! Отдышалась, выхватила взглядом жмущуюся к Олифу Весёну. Красивая какая! Ленты в хвост вплетены яркие. На голове венок цветочный, рубаха с шитьем серебряным. Аж светится вся от радости. Видно и впрямь кузнецова сына любит. О! Мийка с Ритием. Держатся настороженно, вон как на старост зыркают. И не зря видно!

Где-то в глубине души шевельнулась надежда, что не разрешат им семью создать. Младшая она! Не положено так! Испокон веков не положено!

От группы старост отделился седой Трий. Шагнул к краю помоста, поднял руку, призывая собравшихся к тишине. Я затаила дыхание, вслушиваясь.

— Топотчане! — голос старшего кентавра гулко разносился над притихшей площадью — В это светлый день, Ветробожий, мы собрались здесь, для оглашения новых пар! Тяжелым был для нас год. Но, неурожай с засухой и работа тяжелая не смогли подкосить нас. В лучшем свете себя молодежь показала. Вернулись из найма мужчины. Слава ветрам, все живыми и здоровыми вернулись. Налог осенний община теперь сможет выплатить. Да и ко дню свадебному наемники успели. Семь пар у нас в Топотье сладилось, и нет среди них родни по крови!

Я заметила, как подруга выдохнула и расплылась в счастливой улыбке. Олиф придвинулся поближе и накрыл Весёнину ладошку своей рукой.

— Шесть мест в общинном доме выделено. И с завтрашнего дня, могут семьи молодые вместе быть!

Лишь одна пара у нас сомнения вызвала...

Сестра побелела и нервно взмахнула хвостом. Ритий упрямо сжал кулаки и сделал шаг вперед.

— Мия, дочь в семье младшая. И не может она вперед старшей пару создать, даже не смотря на согласие матери. Ветробожьи заветы чтит община и нарушать их никому не дозволено. Какие бы заслуги за молодыми не числились, не бывать той паре!

Я вслушиваясь, качнулась вперед. По шкуре прошелся легкий прохладный ветерок, на глаза навернулись слезы. Только сейчас заметила, как же вкусно пахнет ночной воздух. Услышала, как стрекочут кузнечики в придорожной траве и поют на далекой речке лягушки.

Не разрешили! Я так и знала! Не пошли старосты против правил! Пусть не мой Ритий, но и не ее теперь! Ветробог все видит, всем по заслугам достается!

И тут Ритий скакнул вперед:

— Говорить дозвольте, старосты!

Трий кивнул, разрешая. Парень вскинул голову и решительно махнул рукой.

— Я знаю, что Мийка младшая и вперед сестры ей в пару не положено становиться. — голос Рития зазвенел от волнения — Но прежде чем запретить нам создать семью, прошу, выслушайте!

Ее сестра больна. Пусть не тяжело, не опасно, но больна. Со своей хромотой она не сможет полноценно работать и приносить пользу общине. Она устает даже на простых работах и о слабости ее знают все! Неизвестно, сможет ли она в будущем стать полноценной матерью, или родит такого же слабого ребенка! Иту не выбрали в этот год и, скорее всего не выберут и дальше. Мийка же, одна из самых красивых и здоровых Топотских девушек. Она нужна мне. Я выбрал ее в пару, и от слова своего не отступлюсь! Если не разрешите сейчас, я заверну к ней во двор и на следующий год, и на позаследующий. Слышат ветра, чтобы не случилось, Мийка будет моей женой! Вы знаете, что...

Дальше я слушать не стала. Ноги уже сами несли прочь от общинной площади. Все что мог, он уже сказал! Значит я хромая, лишняя? Ни пахать, ни сеять? И ребенка родить не смогу? А ну его всё к Свию! Все, все они... И мама, и Ритий, и Мийка предательница! Все предатели!

Уйду, и пускай тут, как хотят женятся! В лес уйду! Буду сама жить! Или в город!

Слезы наворачивались на глаза, ворочалась в груди колючая злая досада. До дома я добежала за минуту. Распахнув дверь, остановилась, соображая, что может понадобиться в дороге.

В заплечную сумку полетела карта Каврии, теплая рубашка, покрывало с кровати. Из шкатулки с украшениями вытрясла пяток медяшек и одну серебрянную монету (тетка на двадцатую зиму дарила). Закинула за спину "лапу". Застегнула широкий тельный ремень, прицепила к нему расческу, короткий нож в чехле, загнутый широкий коготь — цеплялку, вещи с земли поднимать. Вроде все. Прихватила на кухне, стопку блинов с праздничного блюда. Завернуть их было не во что, и в дело пошло расшитое полотенце. С ним жениха встречать положено, если разрешат свадьбу. Ну, ничего, Мийке и так все достается, не убудет с нее! Сумка раздулась и тяжело стучала по боку при ходьбе.

Захлопнула скрипучую дверь, окинула прощальным взглядом двор... Все! Прощайте!

За деревенский частокол я еле выбралась. Карауливший ворота парнишка уперся как упрямый баран, отказываясь выпускать в ночь за пределы общины. Пришлось призвать на помощь все свое красноречие. На ходу сочинила достоверную историю, про забытую на подходе к деревне корзину с лентами свадебными. Неустанно приговаривая: "На минутку всего, заберу и тот час же вернусь", я оттеснила-таки караульного и вырвалась за ворота.

До поворота на столичный тракт шла спокойно, чтобы привратник не обратил лишнего внимания, и как только деревня скрылась за деревьями, перешла в галоп.

Еще-еще-еще! Быстрее! Насколько хватит сил! Пока ветер не сдует злые слезы, а ломота в больной ноге не станет совсем нестерпимой. От бега перехватывает дыхание, дрожит за тучами луна, подмигивают холодные звезды. Я одна теперь во всем мире! Быстрее! Бегом!

К моменту, когда закончились силы, я почти успокоилась. Нога ныла все сильнее, подворачивалась, заставляя спотыкаться. Кое-как проковыляв еще с версту, сошла с дороги на меленькую полянку. Луна окончательно спряталась в облаках. В лесу становилось все темнее и страшнее. Я нервно дергалась от любого шороха, ожидая стаи волков или еще кого похуже. Идея уйти из дома уже казалась совершенно дурацкой. Кому легче-то будет, если меня волки съедят? Мне? Маме? И ведь искать даже сразу не будут. Караульный того гляди смениться, а со свадебными гуляниями, если только к утру вспомнит, что кто-то за ворота уходил. Если вспомнит! Я уже тряслась от накатывающей паники. В лесу. Одна. Ночью. Где-то вдалеке заухал филин. В кустах ярко отблескивало. Глаза чьи-то?

На счастье я уперлась в здоровенный выворотень. Старая сосна завалилась на поляну, обнажив узловатые корни. Я забилась в яму под этими корнями, укрылась одеялом с головой, и поминутно вздрагивая от ночных звуков, сама не заметила, как задремала.

Разбудили меня тяжелые шаги и треск ломающихся кустов. Спросонок не сразу вспомнила, где уснула. Покрывало запуталось о корень и мешало рассмотреть, кто там ломится. Свий! Медведь?!! От ужаса сердце заколотилось, как птичка в силке. Я сжалась под покрывалом, стараясь казаться как можно меньше. Шаги все ближе и ближе. Вот сейчас вцепится в бок клыкастая пасть. Сейчас..

— О! Липень, гля! Кобыла чья-то дохлая!

Еще никогда я не чувствовала такого облегчения, как при этих звуках этого грубого мужицкого голоса. И тут же другой:

— Угу. Волкам, что ли попалась вместе с хозяином. Его задрали, а коняку на запас сволокли?

— Вроде не грызенная, — усомнился второй — Ты там эта, осторожней что ли. Может больная пала? Подхватишь еще чего!

— Да ну тебя! — отмахнулся тот, которого назвали Липнем. — Не воняет даже, видать, недавно сдохла. Мяса-та сколько пропадает!

— И почто тебе то мясо?

— Дыть, деньги же! Можт на ярмарку в Круж стащить?

— Эдак, пока ты его полдня по жаре тащить будешь, точно завоняет!

— Эх. Ну, дай хоть ногу на пожарить отрежу, — расстроился Липень — Жалко. Мясо же.

Ждать, пока эти двое, от меня что-нибудь и вправду отрежут, я не стала, и с воплем вскинулась. В ноге стрельнула боль.

Я ошиблась, мужиков было не двое, а трое. Липень, его собеседник с лохматыми черными волосами и мрачный громила с совершенно пустым выражением лица. Этот стоял в сторонке, придерживая на плече внушительного размера мешок. Хотя и у Липня с сотоварищем особого ума на лицах не отражалось, да и назвать это лицами язык не поворачивался. Помятые и заросшие щетиной хари. А уж вони-то! Стойкий запах перегара сбивал на подлете даже злобных лесных комаров.