"Кто это остальные? — подумал мистер Бэггинс. — Звучит подозрительно. Надо присесть на минутку, собраться с мыслями, глотнуть чего-нибудь..." Но только он примостился в уголке и сделал один глоточек, — а четверо гномов, рассевшись вокруг стола, тем временем говорили и говорили о копях, о золоте, о стычках с гоблинами, о драконах-грабителях и о многом другом, чего мистер Бэггинс не понимал, да и понимать не хотел, слишком все это смахивало на приключения, — как вдруг — дилли-дилли-дилли-динь! — дверной колокольчик так и залился звоном, словно какой-нибудь шалопай-хоббитенок пытался его оторвать.

— Еще один гость! — в смятении пробормотал Бильбо, выскакивая в коридор.

— Еще четверо, судя по звону, — заметил Фили ему вдогонку. — Да мы их видели, они все шли за нами.

Бедный хоббит упал на кресло в передней и схватился руками за голову, пытаясь разобраться, что происходит, что еще может произойти, и что если все они останутся ужинать? Тут колокольчик загремел пуще прежнего. Бильбо бросился к двери. Нет, их было не четверо. Их оказалось ПЯТЕРО. Еще один гном подоспел, пока Бильбо сидел в прихожей и соображал, что к чему. Мистер Бэггинс едва потянул за дверную ручку — и раз! — перед ним уже стоят пятеро гномов, кланяются и повторяют по очереди: "К вашим услугам!" Гостей звали Дори, Нори, Ори, Ойн и Глойн. Они мигом развесили на крючках свои капюшоны (два пурпурных, серый, коричневый и белый) и, засунув большие ладони за свои золотые и серебряные пояса, прошествовали прямо к столу, где вовсю шла пирушка. Да уж, остальные и правда не заставили себя ждать! Теперь все гномы требовали кто эля, кто портера, кто кофе, вдобавок каждый хотел еще кексов, так что хоббит совсем сбился с ног.

Большой кофейник зашипел на огне, булочки с тмином закончились, гномы приступили к ячменным лепешкам с маслом, и тут послышался... нет, не звонок, а громкий-громкий стук! Кто-то изо всех сил колотил палкой по прекрасной зеленой парадной двери мистера Бэггинса!

Бильбо, совсем сбитый с толку, в негодовании опрометью бросился по коридору, — ну и денек выдался, такого еще не бывало! — и прямо с разбегу рванул дверь на себя. Гости ввалились к нему в прихожую, падая друг на друга. Еще гномы, целых четверо! А позади них стоял Гандальв — стоял и смеялся, опершись на посох. На прекрасной двери буквально не осталось живого места (Гандальв постучал по ней от души), — и, кроме того, не осталось и следа тайной метки, которую маг начертал вчера утром.

— Осторожнее! Осторожнее! — проговорил он. — Ах, Бильбо, как это на тебя не похоже — заставлять друзей ждать под дверью, а потом — бац! — открыть ее, как хлопушку! Вот, позвольте представить: Бифур, Бофур, Бомбур и, главное, — Торин!

— К вашим услугам! — сказали Бифур, Бофур и Бомбур, став перед хоббитом рука об руку. Затем они пристроили на крючки два желтых капюшона, один светлозеленый и один небесно-голубой с длинной серебряной кистью, принадлежавший Торину. Да, в гости к Бильбо явился сам высокородный Торин, знаменитый Торин Дубовый Щит, которому, конечно, совсем не понравилось падать на коврик под дверью, да еще когда Бифур, Бофур и Бомбур повалились сверху, а Бомбур, кстати сказать, был очень толстый и невероятно тяжелый. Торин спесиво поглядывал по сторонам и никаких услуг Бильбо не предлагал, но бедный мистер Бэггинс столько раз повинился и попросил прощения, что Торин в конце концов пробурчал: "Ладно, не будем об этом", — и перестал хмуриться.

— Ну вот, все в сборе! — произнес Гандальв, окинув взглядом тринадцать висящих рядком капюшонов, — парадных отстежных капюшонов для хождения в гости, — и свою собственную шляпу. — Веселая компания! Надеюсь, и опоздавшим найдется, чем подкрепиться? Что это у вас? Чай? Благодарю покорно! Мне, пожалуй, немного красного винца.

— Мне тоже, — проговорил Торин.

— Хорошо бы еще малинового варенья и пирожков с яблоками, — сказал Бифур.

— А еще пирожков с изюмом и сыра, — добавил Бофур.

— А еще пирожков с мясом и салата, — дополнил Бомбур.

— И еще кексов, и эля, и кофе, если не трудно! — закричали остальные гномы, сидевшие за столом.

— И прихвати, пожалуйста, пару яиц, будь другом! — крикнул Гандальв вслед хоббиту, когда тот поплелся в кладовку. — И цыпленка, можно холодного, только пикулей не забудь!

"Он, похоже, не хуже меня самого знает, что лежит в кладовой!" — подумал мистер Бэггинс в полной растерянности, содрогаясь при мысли, что на него нежданно свалилось, кажется, самое что ни на есть скверное приключение. К тому времени, как он собрал все тарелки, стаканы, ножи, ложки, вилки и что там еще требовалось, а потом нагромоздил бутылки и кушанья на большие подносы, он совсем запарился, побагровел и разозлился.

— Да чтоб им всем провалиться, этим гномам! — сказал он вслух. — Могли бы прийти и помочь!

Оп-ля! — а в дверях кухни, оказывается, уже стоят Балин и Двалин, а за ними Фили и Кили: Бильбо и слова вымолвить не успел, как они утащили в гостиную все подносы, а заодно еще два небольших столика, и расставили все в мгновение ока.

Гандальв занял место во главе стола, тринадцать гномов расселись вокруг, а Бильбо, пристроившись на скамеечке у камина, без всякого аппетита жевал печенье, делая вид, будто все идет своим чередом и к приключениям не имеет ни малейшего отношения. Гномы ели и ели, говорили и говорили, а время шло. Наконец, они откинулись в креслах, и Бильбо поднялся, чтобы убрать тарелки.

— Я полагаю, вы не уйдете до ужина? — вежливо спросил он таким тоном, чтобы никто не подумал, что он настаивает.

— Разумеется, нет! — ответил Торин. — Мы останемся даже после ужина. Дело серьезное, и мы будем сидеть допоздна. А кроме того — как можно без музыки? Давайте уберем со стола!

Двенадцать гномов тут же вскочили (высокородный Торин, разумеется, продолжал разговаривать с Гандальвом), мигом сгребли всю посуду, нагромоздили тарелки одна на другую, так что никакие подносы им не понадобились, и двинулись на кухню: каждый нес груду тарелок, увенчанную бутылкой, на вытянутой руке, а второй рукой только помахивал, чтобы сохранить равновесие. Хоббит бежал следом, попискивая от испуга:

— Пожалуйста, осторожнее! Не беспокойтесь, пожалуйста, я сам!

В ответ гномы грянули песню:

Бейте рюмки и бутылки,

Бейте хрупкое стекло!

Жгите пробки, гните вилки

Бильбо Бэггинсу назло!

Обмакните в жир салфетки,

Искромсайте их ножом!

На пол выкиньте объедки

И залейте их вином!

Кочергой посуду смело

Искрошите в порошок,

Если что осталось целым —

Бросьте в мусорный мешок!

Бейте хрупкое стекло

Бильбо Бэггинсу назло!

Но, разумеется, они ничего подобного не учинили. Напротив: в два счета все вымыли, вычистили, разложили по полкам в целости и сохранности. Хоббит, стоявший посреди кухни, едва успевал поворачиваться, пытаясь за ними углядеть. Затем все вернулись в гостиную. Торин сидел у огня и курил, положив ноги на каминную решетку. Огромные кольца дыма поднимались из его трубки и послушно плыли куда он хотел: то забирались в дымоход, то прятались за часы на каминной полке, то залетали под стол, то кругами ходили под потолком. Но куда бы ни уплывало колечко Торина, а ему вдогонку Гандальв всякий раз посылал свое из короткой глиняной трубки. П-ф-ф! — и всякий раз небольшое колечко Гандальва проскользывало прямо через кольцо Торина. Затем оно становилось зеленым, возвращалось обратно к Гандальву и кружилось у мага над головой, так что мало-помалу там собралось целое облако дымных зеленых колечек. В полумраке гостиной вид у Гандальва был таинственный и волшебный. Бильбо не сводил с него глаз — он любил смотреть, как пускают колечки, и теперь краснел от стыда, вспоминая, что еще вчера утром гордился своим искусством, глядя, как плывут по ветру над Холмом колечки из его длинной трубки.

— Перейдем к музыке! — произнес Торин. — Пора достать инструменты!

Кили и Фили потянулись к своим мешкам и вытащили небольшие скрипки; Дори, Нори и Ори извлекли из-за пазухи флейты; Бомбур притащил из прихожей барабан; Бифур и Бофур сбегали за кларнетами, которые оставили рядом с посохами у входа. Двалин и Балин хором сказали:

— Прошу прощения, я оставил инструмент на пороге, сейчас принесу!

— Мой тоже захватите! — крикнул Торин.

Они принесли две виолы с себя ростом и арфу Торина, обернутую зеленой тканью. То была прекрасная золотая арфа, и едва Торин коснулся рукою струн, полилась такая дивная, такая необыкновенная музыка, что Бильбо забыл обо всем и унесся душою куда-то в неведомые края, в сумеречные края под незнакомой луной, что лежат далеко-далеко от его норы, далеко от Холма, неведомо где за Рекой.

Темнота вошла в комнату сквозь небольшое окошко, прорезанное в склоне Холма. Огонь в камине едва мерцал (был апрельский вечер), а гномы все играли, играли, и тень от бороды Гандальва покачивалась на стене.

Потом стало совсем темно, огни погасли, тени пропали, а гномы продолжали играть. И внезапно сначала один, следом другой, глубокими гортанными голосами завели песнь, и вот уже все гномы играли и пели, как гномы поют от века в своих подземных палатах в глубинах гор. Они пели примерно так (хотя песню гномов нельзя представить без музыки):

За дальний кряж туманных гор,

Во тьму и мрак подземных нор

Рассветный час проводит нас

За кладом, скрытым с давних пор.

Здесь силу мощных чар сплетал

Кузнец, пока узор ковал.

Во мгле, в горах, где дремлет страх,

В чертогах гномьих пел металл.

Эльфийским королям творцы

Ковали дивные венцы,

И блеск лучей в клинки мечей

Ловили гномы-кузнецы.

Они искусно в нить одну

Свивали солнце и луну,

И звездный рой они порой

С небес низали на струну.

За дальний кряж туманных гор,

Во тьму и мрак подземных нор

Рассветный час проводит нас:

С врагом еще не кончен спор!

В чертогах в глубине Горы

Шли встарь роскошные пиры,

Но гномов тех веселый смех

Никто не слышал до поры.

Стонали сосны в вышине,

Огонь метался по стерне,

Взмах черных крыл луну затмил,

И страх катился по стране.

Во тьме тревожно бил набат,

Был город пламенем объят:

К ним, разъярен, летел дракон —

Искал спасенья стар и млад.

И знали гномы в этот раз,

Что пробил им тяжелый час.

Во мрак земли они ушли,

Скрываясь от враждебных глаз.

Вдаль, за туманный окоем,

На бой с драконом мы уйдем.

Рассветный час проводит нас —

Мы древний клад себе вернем!

Они пели, и хоббит чувствовал, как разгорается в его душе любовь к прекрасным вещам, сотворенным искусной рукой, мастерством и чарами, любовь яростная и ревнивая, великая страсть, живущая в сердце любого гнома. В нем пробудилось что-то такое туковское, и ему захотелось отправиться в странствие, видеть громадные горы, слушать шум сосен и водопадов, спускаться в пещеры, носить меч вместо трости. Он выглянул в окно. В темном небе над деревьями сияли звезды. Он подумал о том, как самоцветы гномов сверкают в темноте подземелий. Вдруг где-то в лесу за Рекой вспыхнул огонь — наверное, кто-то разжег костер, — и он представил себе, как драконы разоряют его мирный Холм, и все кругом гибнет в пламени. Бильбо содрогнулся, и сразу вновь сделался обыкновенным мистером Бэггинсом из норы Бэг-Энд под Холмом.

Дрожа, он поднялся со своего места. Ему хотелось сбегать за лампой, а еще больше хотелось притвориться, будто он пошел за лампой, а самому улизнуть, спрятаться в погребе между пивных бочек и не вылезать оттуда, пока гномы не уйдут. Но тут Бильбо обнаружил, что песня кончилась, музыка смолкла, и все гномы из темноты глядят на него, и глаза их поблескивают.

— Куда это вы? — спросил Торин таким тоном, словно догадывался обо всех желаниях Бильбо.

— Может, принести лампу? — виноватым голосом проговорил хоббит.

— Нет, хорошо, что стемнело! — ответили гномы. — Лучшее время для темных дел! Еще целая ночь впереди.

— Да-да, конечно! — промолвил Бильбо и поспешно уселся на место, но впопыхах промахнулся и вместо скамеечки плюхнулся прямо на каминную решетку, с грохотом перевернув кочергу и совок.

— Ш-ш-ш! — сказал Гандальв. — Давайте начнем, Торин.

И Торин начал так:

— Гандальв, гномы, мистер Бэггинс! Мы сошлись, дабы вступить в сговор под кровом нашего славного друга и сообщника, неустрашимого хоббита, — да не выпадет никогда шерсть на его ногах! Хвала его вину и элю! — Торин остановился, чтобы перевести дух и выслушать подобающий случаю ответ Бильбо, — но бедный мистер Бэггинс вовсе не был польщен! Он шевелил губами, пытаясь объяснить, что не привык называться "неустрашимым хоббитом", и знать не желает ни о каком "сговоре" или, еще того хуже, "сообщнике", однако в смятении не мог вымолвить ни слова. Поэтому Торин продолжал дальше: — Мы сошлись, дабы обсудить наши планы, задачи, средства, приемы, ходы и подходы. Скоро, еще до рассвета, мы выступим в путь, в долгий поход, из которого некоторые из нас, а, возможно, даже все (кроме, разумеется, нашего друга и советчика, хитроумного мага Гандальва), могут не вернуться назад. Настал торжественный миг. Наша цель, как я полагаю, всем известна. Но уважаемый мистер Бэггинс, а также некоторые младшие гномы (пожалуй, не ошибусь, назвав, к примеру, Кили и Фили), видимо, ждут, чтобы я осветил подробней текущее положение дел...

Таков был стиль Торина. Он был гном очень высокого рода. Дай ему волю, он говорил бы и говорил без умолку, насколько хватит дыхания, и не сказал бы ровно ничего нового. Но его очень невежливо прервали. Бедный Бильбо не выдержал. При словах "могут не вернуться назад" он почувствовал, что из горла его рвется крик, и теперь, оказавшись не в силах с ним совладать, хоббит огласил комнату громким воплем, пронзительным, как свисток локомотива, вылетевшего из туннеля. Гномы повскакивали со своих мест, опрокинув стол. Гандальв зажег яркий голубой огонь на конце волшебного посоха, и все увидели, что несчастный Бильбо стоит на коленях на коврике у камина и трясется как желе. Затем он ничком хлопнулся на пол, повторяя как заведенный: "Разрази меня гром, разрази меня гром!" — и долгое время от него больше ничего не могли добиться. Поэтому гномы подняли мистера Бэггинса и унесли с глаз долой. Они положили Бильбо в соседней комнате на диван, поставили рядом стакан вина и вернулись к своим темным делам.

— Похоже, наш маленький друг вошел в раж и совсем потерял голову, — сказал Гандальв. — С ним такое случается. Он малый с причудами, но один из лучших, да, несомненно, один из лучших, — свиреп как дракон, дошедший до крайности.