Голод 1933 года. Часть 1

Однако ни угрозы, ни бесконечные репрессии по отношению к коммунистам, не сумевшим взять хлеб больше, чем его было в действительности, ни к чему не приводили. Сперва было проведено небольшое сокращение хлеба с предшествуемыми ему собраниями рабочих, на которых объясняли, что это временная мера. Вот, мол, снова посылаем свежие силы на село, как только план подтянем, так и паек восстановим. Однако государству слишком много нужно было хлеба, в том числе для вывоза за границу, а хлебозаготовки так туго шли, что тысячи хлебозаготовителей, посланных на село, пожалуй, больше съедали, чем заготовляли, и за первым сокращением пайков последовало второе, более серьезное.

Хлебный паек некоторых категорий рабочих сокращался в 2 раза, а некоторых и того больше. Паек служащих и кустарей подвергся сильнейшему сокращению. Некоторым категориям служащих оставили всего 100 грамм хлеба в день. Кустари-одиночки и семьи служащих были вовсе лишены снабжения. К такому сокращению основательно готовились. После тщательно засекреченного собрания городского партийного актива такие же собрания прошли по городским районам, затем по заводам. На собраниях заводских партячеек было немало эксцессов.

Для примера приведу случай, имевший место в январских мастерских. Коммунист-рабочий спросил представителя райкома, чем он должен будет кормить семью, состоящую из 7-ми малых детей и нетрудоспособной жены после такого сокращения хлебного пайка, являвшегося единственным источником жизни, на что уполномоченный ответил: "Товарищ, у тебя нет элементарной партийной сознательности, поэтому ты хнычешь. Партия требует жертв. Что будет, если мы беспартийным уменьшим хлеб, а коммунистам оставим?"

Тот ответил: "Начиная со сражений на баррикадах в 1917 году и по сей день, я, как и большинство здесь присутствующих, бесконечно приношу жертвы. Теперь я должен принести в жертву своих детей, во имя чего? Ради чьих интересов? Разве мы не видим, что у крестьян отнят весь хлеб и они до весны все перемрут, вон, теперь уже появляются на улицах трупы умерших от голода. Но это изъятие нам объясняют ростом потребности в хлебе наших городов. А разве мы не видим, куда идет хлеб и все наше продовольствие? Вон, на корабли грузится день и ночь и идет за границу. Довольно! Я не в состоянии больше приносить жертвы во имя чуждых рабочему классу интересов. Я пробыл в партии 15 лет, теперь я окончательно убедился, что нас ведут к гибели и вот вам мой партбилет." Рабочий швырнул свой партбилет в направлении к президиуму, а сам удалился, продолжая кричать и ругаться.

Он вышел в коридор, но тут его схватили посланные вслед коммунисты. Он отбивался и кричал. На крик стали сбегаться рабочие. Но ему заткнули рот платком и уволокли. Рабочие же, видевшие эту сцену, были весьма удивлены, ибо они знали этого своего товарища по станку, как весьма преданного коммуниста.

После партсобраний на заводах были собраны инженерно-технические работники и беспартийные рабочие из наиболее "сознательных" и надежных. Наряду с этим проведены комсомольские собрания. Лишь после такой постепенной подготовки все более и более широкого круга лиц были собраны заводские митинги, где объявлено о сокращении хлеба. Причем, коммунисты, комсомольцы и итээровцы должны были разместиться между рабочих и быть готовыми пресекать на месте неугодные выкрики, а, если надо, то и хватать выкрикивающих. Не приходится и говорить, что все такие собрания были наводнены агентами ГПУ, готовыми на любые акции.

Всюду было проявлено большое недовольство. Местами произошли крупные скандалы с немедленными арестами. На некоторых заводах, в том числе на канатном, вспыхнули общезаводские или частичные забастовки. На строительстве у Хаджибиевского лимана, в обед этого дня выступил один оратор, призвавший 300 присутствовавших рабочих браться за оружие, сбросить в море мучителей своих и прекратить отправку хлеба за границу. В одном ресторане на Дерибасовской во время обеда на стол вскочил человек с красной лентой через плечо и также призывал к оружию. Студенты-крестьяне пединститута после объявления им о том, что они должны отныне сами себя обеспечивать хлебом (это после обреченности их родителей на голодную смерть), стали в длинную очередь к канцелярии института с тем, чтобы взять документы, оставить город. Директор института умолил обком выдавать хоть немного хлеба, ибо половина студенчества бросит учение.

Таких случаев по городу было много. ГПУ не успевало вылавливать всех "зачинщиков". С наступлением ночи по городу развертывалась настоящая жатва. В одну только первую ночь было арестовано более 4000 человек, главным образом рабочих, проявивших мало-мальски активно свое недовольство. На предприятиях, где были частичные забастовки, были арестованы все забастовщики. На канатном заводе количество арестованных рабочих исчислялось около сотни. Все же остальные навсегда были запятнаны и рано или поздно должны были неизбежно поплатиться за свое участие в забастовке. Это, по-видимому, были последние забастовки в СССР. Начавшиеся аресты долго не прекращались. Наряду с забастовщиками и недовольными снижениями пайков, т.е."хныкающими", арестовывалось огромное количество тех людей, которые вечно числились в черных списках ГПУ, — это так называемые "бывшие" люди, в прошлом участники других партий и многие другие.

Изо дня в день в городе росли грабежи и убийства. В разных частях города обнаруживались на улицах куски порубленных человеческих трупов. В соседнем со мной дворе оказался мешок с изрубленным трупом. Банды грабителей, часто одетые в форму ГПУ, в самом центре города в ночное время раздевали и разували мужчин и женщин, пуская их в одном белье и босиком. На стенах зданий и на улицах появлялись антисоветские листовки, отпечатанные на множительных аппаратах и писаные вручную. Коммунисты, комсомольцы и пионеры обязаны были ходить по городу, собирать и срывать эти листовки, доставляя их в партийные комитеты. В свою очередь этим занимались агенты ГПУ.

Колоссальные пятиэтажные тюремные корпуса Одессы были до отказа набиты арестованными. Под тюрьмы отводились уже дополнительные здания. Кроме жестоких "допросов", которым подвергали забастовщиков, требуя "сознаться", кто их подстрекал на забастовку, их морили голодом. В результате пыток и голода население тюрьмы вымирало. Можно было видеть ночью, как из тюрьмы тянулись целые обозы автокаров и повозок, нагруженных трупами. Телеги были так переполнены, что руки и ноги мертвых свисали и болтались за бортами их. На улицах города все чаще и чаще можно было видеть умерших от голода. Особенно много было детей. Все учащались случаи самоубийств. Много несчастных кончали свою жизнь, бросаясь под трамвай.

В это же время корабли по-прежнему продолжали отплывать за море, нагруженные продовольствием. Партийный актив по-прежнему объедался первоклассными продуктами и лакомствами. А партийные модницы наперебой заказывали себе в специальном конфексионе великолепные платья и пальто, в то время как население города не могло достать дешевой тряпки. Кроме этих узаконенно-привилегированных категорий паразитов, питающихся за счет все тощающего тела народного, были паразиты неузаконенные, но, как спутники всяческих бедствий, неизбежные.

Однажды я встретился на улице с бывшим моим сокурсником по имени Лева. Несмотря на то, что был выходной день, на мне была старенькая пара, иного лучшего костюма у меня не было. Лева же выглядел совсем буржуем. И физиономия у него была тоже несравненна с моей, бледной и худой. На вопросы Левы, каково мое житье-бытье, я ответил, что завидовать мне не приходится, что мои кишки беспрерывно играют марш и все больше переходят на похоронные мотивы.

Лева весьма сочувственно на это реагировал: "Не печалься, дружок, — сказал он, взяв меня под руку, — не имей сто рублей, а имей сто друзей и с голоду не помрешь." Лева меня пригласил обедать. Он всего-навсего заведывал крохотным продовольственным ларьком. Мне даже странно было, даже как-то неудобно было за Леву, что он полученные им в институте знания законсервировал сразу же с учебной скамьи, став за прилавком ларька, в котором он и находится всего, может быть, полчаса в день, а то и вовсе не бывает, ибо торговать нечем. Но Лева, конечно, рассуждал иначе. Для него была первым делом борьба за существование, а на остальное ему наплевать.

До обеда еще было порядочно, и мы с Левой продолжали беседовать. Квартира у него была великолепная. Он имел две комнаты и кухню, да старики — его родные — занимали одну комнату. Вошла непомерно разжиревшая, несмотря на свою молодость, жена Левы. Мы познакомились. Глядя на меня, она спросила, не болен ли я. За меня ответил Лева. Она даже изумилась, как это так: человек, мол, должно быть достаточно грамотен, имеет голову на плечах, а главное имеет таких знакомых, как Лева, и голодает? Ко времени обеда пришли два товарища Левы по работе со своими женами. Один из них был каким-то его начальником. Они поставили на стол по бутылке хорошего вина и наложили гору разной сдобы. "Зачем вы нанесли сюда всякой дряни, — сказал недовольный Лева, — как будто я сижу голоден или у меня нет этих разных пирожков, кренделей да пряников."

Мне казалось, что Лева бросает камешки в мой огород. Но на его лице была выражена искренность, и я понял, что положение Левы слишком далекое от моего, чтобы обладание этой сдобой считать счастьем. Подали обед. Таких обедов я уже давно не видал. Это был прежде всего великолепный украинский борщ, покрытый толстым слоем жира, с хорошим куском свинины. К обеду было неограниченное количество белого хлеба (о чем город уже давно забыл). Я проглотил ложку борща и мне сделалось нехорошо, так велико было у меня желание есть и так невообразимо роскошным и недоступным для меня был такой борщ. Это сразу заметили. "Тебе нехорошо?" — спросил Лева. "Соберите, пожалуйста, жир, — обратился я к жене Левы, — я отвык от такой пищи и мне сразу стало плохо."

Гости удивленно глядели на меня. "Человек голодает, понимаете вы?" — обратился Лева к своим друзьям. Сперва я отказался было от вина, как человек непьющий, но теперь они меня уговорили выпить стакан. Я почувствовал себя лучше и с неподражаемой жадностью ел обед. На второе подали огромную порцию хорошего жаркого, затем молочное блюдо. После всего принялись пить сладкий чай с лимоном, с прекрасным вишневым вареньем и сдобой. Я не чувствовал, что наелся. Наоборот, у меня разгорелся аппетит так, что я съел бы еще несколько обедов. Но я сдерживался, боясь заболеть, и от предложения добавить после каждого блюда с благодарностью отказывался.

Будучи истощенным и ослабленным, я совершенно охмелел от одного стакана вина и собрался уходить. Жена Левы завернула мне в бумагу всю оставшуюся сдобу, затем отдельно завернула белую булку и оставшийся в кастрюле от обеда кусок мяса, предупредив, чтобы я нес все это осторожно, не то "голодные из рук вырвут". Здесь же Лева сказал мне, что я отныне буду на его снабжении. "Немного труднее будет дело с мясом и еще хуже с жиром, — говорил Лева, — но что касается хлебных изделий, ты их будешь получать у меня почти ежедневно. Часто можешь брать конфекты, правда, дешевые, но все же сладости, а также повидло. Будешь приходить ко мне домой и брать по-свойски."

Меня очень трогала такая забота Левы. Его жена, как и друзья, одобрительно отнеслись к столь благородному его намерению. Провожая меня, Лева объяснил, что те жалкие крохи продовольствия, которые отпускаются торговой сети для так называемой децентрализованной продажи, т.е. без карточек, идут почти целиком для самоснабжения работников сети. "Все равно, — говорил он, — город этим не накормишь, это капля в море. А человек сам себе не враг. Вместо того, чтобы разделить то, что сегодня было на столе на тысячу человек без пользы для них, лучше употребить с пользой для нескольких человек. Не правда ли?"

Конечно, Лева и его компания употребляла получаемые ими продовольственные товары не только для собственного насыщения, но и для приобретения таких костюмов, как на Леве, для получения таких квартир, как у Левы, и для разных прочих благ, превратившихся для сотен тысяч одесситов в недостижимую мечту.

Но я так и не пошел ни разу к Леве за поживой. Чувствуя и понимая, что все это украдено у голодного народа, а также боясь связи с этими людьми, я предпочел обходиться без их помощи. И хорошо сделал, что не связался с ними, так как вскорости в торговой сети были произведены многочисленные аресты. Наряду с расхищением пищевых продуктов, различные предметы первой необходимости, и в первую очередь обувь и одежда, поступавшие в ничтожных количествах в магазины, сразу же перекочевывали в коммерческие магазины, где продавались по удесятеренным ценам, а сотрудники обоих магазинов делили барыш пополам...

* Справка

Гойченко Дмитрий Данилович (1903-1993) — партийный и советский работник

1903, 7 октября. — Родился на Украине в крестьянской семье, в большом селе (полторы тысячи жителей) на берегу Днепра, предположительно на территории современной Днепропетровской области. Четверо (пятеро?) братьев и сестер. Обучение в гимназии. Желание отца, чтобы Дмитрий стал священником.

1918. — Гибель сестры от рук большевиков. Гибель брата во время гражданской войны.

Вступление в комсомол. Активная борьба с церковью.

1924, 19 января. — Во время крещенского крестного хода вместе с комсомольцами встал на пути верующих и не позволил им идти дальше. Его отец опустился перед ним на колени, но сын остался непреклонным.

1924—1927. — Сохранение тайных связей с родственниками (регулярная переписка оборвана им только в 1931 году из опасения, что сельские доносчики смогут выяснить его местонахождение).

1929, декабрь — 1930, апрель. — Участие в составе студенческой бригады в штурме украинской деревни во время форсированной коллективизации.

1930, октябрь. — Уполномоченный по хлебозаготовкам в селах Степановка и Яблоновка.

Рождение сына.

1932, весна. — Смерть жены.

1932, осень. — Работа в Одессе в системе народного образования.

1933, начало весны. — Получение известия о голодной смерти родителей. Безуспешные попытки переехать к родственникам в Россию. Переезд в Киев. Возобновление знакомства с другом своего детства, ставшим высокопоставленным партийным функционером.

Получение с его помощью работы в местном отделении Красного Креста.

1934, зима. — Руководство одной из МТС в Ленинградской области.

1935. — Преподавательская работа на курсах по подготовке тайных курьеров для связи с заграничными агентами НКВД в одной из западных областей Украины.

1935. — Женитьба. Жена — Мария. Работа в системе народного образования. Публичная проработка, увольнение. Проживание в доме тещи в одной из приграничных украинских областей (Винницкая, Каменец-Подольская?). Рождение ребенка (двоих детей?).

1937, начало года. — Устройство на работу в должности бухгалтера на небольшом заводе в районном центре.

1937, 23 ноября. — Арест, обвинение по 58-й статье. Конвейер пыток с целью добиться самооговора, признания в принадлежности к контрреволюционной организации и названия мнимых соучастников.