| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Вы не думайте, что для голодного человека смерть так страшна, как для других. Нет. Всякое чувство страха притупилось и желание жить исчезло, раз жизнь является одной лишь мукой и надежда потеряна всякая. Голод все покрыл, все сгладил. Я думаю, что на свете ничего нет страшнее и мучительнее голода. Но понять это может тот, кто сам его испытал".
На этом я решил закончить свою экскурсию и ушел к райкому. Заседание бюро все еще тянулось и я присел на скамейке в садике. Я погрузился в тяжкое раздумье. Мне хотелось постичь все происходящее. Но оно было так ужасно, так необычайно и неправдоподобно, что казалось чудовищным призраком и я был просто не в состоянии постичь его. От сильного напряжения мозга, от нервных усилий у меня временами кружилась голова, терялось ощущение действительности и я в недоумении начинал оглядываться по сторонам и думал, не сон ли это.
И я думал про себя, а сколь непостижима эта беспричинная трагедия целого народа для тех, кто не видел ее своими глазами! Мне хотелось разгадать, что творится в душах вымирающих от голода людей. Что из себя представляет сейчас народная масса? Или это могучий пороховой заряд, готовый со страшной силой взорваться от прикосновения искры, или это совершенно инертная масса, движимая лишь ветром обреченности, как холодный ледник, подвигающийся к бесконечному океану, чтобы превратиться в небытие.
Это понять было трудно. Старушка права, что понять может тот, кто пережил крайнюю степень голода, непосредственно глядя в глаза смерти. Я же хоть и успел поголодать, но то был не голод, а лишь недоедание. И то все мои чувства и мысли были заняты тем, как бы поесть. Что же чувствуют эти люди? Конечно, не все одинаково голодают.
Есть среди крестьян такие, которые имеют какой-то запас овощей, или же сумели сохранить дойных коров. Есть такие, которые промышляют воровством и что-то достают себе. Есть грабители и убийцы. Конечно, настоящие воры и бандиты не голодают вовсе, ибо если им не удается достать продовольствия, то они добывают деньги, за которые и здесь на рынке можно кое-что купить.
Раньше на Украине воровство было нечастым явлением. Если на целое село имелся какой вор, то его все знали и он не всегда решался красть у своих. Хищение лошадей производилось профессионалами-конокрадами, причем было явлением весьма редким. Поэтому у населения не было привычки запирать на замки скот, да и хлебные амбары. Теперь же другое дело.
15 лет безбожной пропаганды, натравливания одного человека на другого, всяческого культивирования и поощрения ненависти сделали свое дело. Когда человек стал перед лицом голодной смерти, он боролся за жизнь всеми доступными средствами, совершенно не считаясь с интересами соседей или родственников, а тем более дальних людей.
Воровство стало массовым явлением. Ни корова, ни овца, ни свинья и одной ночи не переночевала бы в сарае. Поэтому те, у кого еще сохранилось что-нибудь из скота, держали его в жилой избе, в том числе и коров. Так было от Киева до Чигирина и от Умани до Днепра. И также было по всей Украине и Северному Кавказу.
Были довольно энергичные и подвижные люди, не ожидавшие пассивно, когда голод их прикует к месту, а заблаговременно разъезжавшиеся по дальним краям, в Белоруссию и еще северней или же на Кавказ к горцам и привозившие оттуда хлеб или картошку, которыми обеспечивали свои семьи, а продав немного и добыв таким образом деньги, имели возможность снова ехать за продуктами.
Иные на этих операциях даже зарабатывали. Эти же люди и на столиках здесь, в райцентре, продавали что-то похожее на хлеб, а также продавали картошку на штуки по баснословным ценам. Нельзя также забывать, что несмотря на голод, государство беспощадно жало население за налоги. Поэтому и голодные, если им удавалось что-либо достать съестного, частичку его продавали, чтобы выплатить налоги и не лишиться даже избы, как это было со старушкой и ее покойным мужем.
Чтобы понять, что из себя представляет народная масса и на что она готова, нужно иметь ввиду, что цвет народа постепенно истреблялся. Истреблялись люди не только выдающиеся своим умом, но и более энергичные, смелые, способные к энергичным действиям. Такие люди учитывались и постепенно истреблялись.
Авторитетный и влиятельный среди сельчан, способный не только сам к действию, но и к тому, чтобы увлечь окружающих, который приводился накануне в пример председателем райисполкома, такой человек, которого власти посредством террора используют для увлечения народной массы на какое-либо мероприятие, проводимое властью, — будь это сев или хлебозаготовки, или налог, или заем, — этот человек уже обречен на гибель.
Власть будет терпеть его до тех пор, пока его можно использовать против народа, а затем неизбежно уничтожит, несмотря на то, что он был всегда лоялен и никогда ни в чем не был замешан, ни в делах, ни в словах, направленных против государства и его действий. Он подлежит уничтожению попросту за то, что он умный, авторитетный, влиятельный или смелый и решительный.
Таким образом, народ беспрерывно обезглавливался и недаром на всей Украине и Кубани голодные волнения были редчайшим явлением, ибо люди, способные бросить спичку в пороховую бочку, были давно уничтожены или вовлечены в партию. Наиболее же слабодухие и трусливые из обезглавленной массы, а также имеющие подлые продажные души, исполняют кадры "стукачей" и служат иудину службу против народа.
Ощущение остроты мучений, причиняемых голодом, зависело в большой степени и от душевного склада людей. Одни нервничали и без конца бродили, ни на минуту не имея силы отвлечься от чувства голода и забыться. Такие люди бродили даже ночью.
Они вовсе потеряли способность ко сну. Естественно, что они быстро угасали. Другие же имели сильную наклонность ко сну и спали почти круглыми сутками. Сон до минимума сокращал затрату энергии для поддержания жизни и, говорят, эта категория людей значительно дольше выдерживала. Но власть не давала спать. Пока человек не умер, она стремилась выжать из него возможно больше работы.
В садике, где я сидел, ходило между кустов несколько детей. Они легонько разворачивали кусты и внимательно осматривали их. Временами они ползали по травке, чего-то разыскивая. Все это делалось молча, медленно и с какой-то как бы таинственной настороженностью. Я видел, как они изредка что-то отправляли в рот. Оказывается, они искали улиток и червей.
Лишь поздно после обеда закончилось заседание бюро райкома и Миша освободился. Пообедав у председателя РИКа, мы поехали дальше, обмениваясь по дороге своими впечатлениями, я от виденного мною и слышанного в селе, а Миша о происходившем на бюро райкома, где между прочим стоял вопрос о недопущении празднования Пасхи. Миша жалел, что у него загублено зря столько времени, проведенного на бюро...
В поле, неподалеку от дороги, столпилось человек 30 колхозников. Среди них кто-то сильно кричал и ругался, размахивая руками и кому-то угрожая. Как выяснилось, это председатель колхоза разносил бригадира, не присмотревшего, чтобы засыпанные в сеялки семена не поедались.
В результате колхозниками, работавшими на сеялках, было съедено много семян. Видя приближающихся нас и принимая за большое начальство, желая оправдаться и выслужиться, он еще громче закричал: "...Черт с ними, что они подыхают, пусть знают, что нельзя протравленные семена есть. Но чем ты теперь будешь сеять? Они ведь пуда два у тебя сожрали?.."
Бригадир вяло оправдывался, говоря, что ему за всеми не усмотреть и ругал в свою очередь звеньевых, ответственных за сеялки, из коих некоторые тоже отравились этими семенами…
У подошвы лесистого взгорья тихо сверкает зеркалом своей поверхности живописно раскинувшийся пруд, красиво окаймленный вербой и ракитником. Начальство ловит рыбу. Ловля рыбы населению здесь запрещена. Дети начальства гоняются за голодными детьми колхозников и бьют их палками. Те настолько слабы, что бежать вовсе не могут, падают и жалобно тихо плачут. Здесь же на лугу несколько трупов взрослых и детей. Местами виднеются вздувшиеся трупы, плавающие в осоке...
(Продолжение следует).
—
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
