Голод 1933 года. Часть 5

Однажды для прочесывания высылалась целая дивизия. Блажевский затихал на время и снова и снова обрушивалась его карающая рука на головы особенно ретивых коммунистов, каковым был и сожженный председатель райисполкома, беспощадно расправлявшийся с крестьянами за невыполнение ими непосильных заданий по хлебозаготовкам. Во все села целой округи были посланы особые агенты ГПУ на разные незначительные должности.

Эти агенты имели задание так сблизиться с населением, чтобы войти к нему в доверие. Некоторым это удалось и они были осведомлены о появлени Блажевского в их селах. Однако пока появлялась достаточно большая вооруженная сила, Блажевский исчезал. ГПУ поняло, что его можно поймать лишь вне села, где-нибудь в лесу или в поле. Агентам были даны соответсвующие указания.

И вот однажды, это дело было зимой, сильный отряд ГПУ и милиции, подкрепленный коммунистами и комсомольцами, двинулся к селу, в котором находился отряд Блажевского. Будучи предупрежден, отряд ушел. Но агент проследил направление его ухода. Был вызван батальон войск, который бросился по следам Блажевского. Вьюга мешала Блажевскому и его отряду быстро перебраться в другое село и там "раствориться". Увидев погоню, отряд Блажевского засел между скирд соломы среди поля. Начался бой.

Отряд Блажевского имел с собой несколько ручных пулеметов, винтовки и гранаты. Выбрав удобные позиции, он поражал наступающего, в десять раз превосходящего силами противника. Десяток за десятком трупов наступавших гепеушников устилали поле вокруг соломенных скирд. Видя, что патроны на исходе, храбрецы Блажевского под прикрытием своих пулеметов подползали к убитым и забирали патроны и подходящее оружие. Не всем удавалось вернуться с добычей. В иных попадали вражеские пули.

Другие же продолжали добывать таким способом патроны. Иного выхода не было. На подкрепление батальону прибыли войска, а также отряды коммунистов и комсомольцев. Это в то время, как отряд Блажевского все таял. От брошенных гранат некоторые скирды загорелись и кольцо смерти вокруг горсточки измученных, с отмороженными руками, ногами и лицами героев, все сжималось.

Но они все продолжали отбиваться, имея кровоточащие или обледенелые раны, пока последние силы не оставляли их или же не угасал проблеск сознания. Ровно двое суток шел бой, пока был убит последний человек. Так закончилась героическая эпопея благороднейшего и храбрейшего рыцаря народного и столь же героического его отряда, служивший более десятка лет символом надежды многих тысяч крестьян.

Мы спросили инструктора, видел ли он Блажевского. Он ответил, что тысячи фотографий Блажевского были распространены. Но ему пришлось однажды встретиться с ним в лесу. Блажевский имел красивое мужественное лицо, голубые глаза. Одет он был в галифе и кожаную тужурку. Через плечи крест-на-крест были надеты пулеметные ленты. На нем также была винтовка, револьвер, кинжал и две гранаты у пояса.

"Я так перепугался, — говорил нам инструктор, — что не в силах был скрыть, кто я. Я тогда работал в этой же должности. Видя, как я трясусь, и очевидно не имея каких-либо сильно компрометирующих меня в его глазах данных, он положил мне руку на плечо и, улыбаясь, промолвил: "Не бойтесь, я вам ничего плохого не сделаю, но будьте и вы человеком." (Можно полагать, что интструктор имел немало неприятностей от ГПУ из-за своей нетронутости Блажевским.)

Мы приехали в райцентр другого района. В глаза бросилась красивая вывеска Торгсина. "Давай-ка зайдем", — говорит Миша. Зашли. Кроме продавца нет никого.

Он объяснил нам, что в последнее время почти ничего не поступает, а немного раньше поступало порядочно золотых монет и колец. "Изредка перстни с камушками были. Это поступало преимущественно от евреев, а теперь видно и они истощились." — сказал продавец. В магазине имелись разнообразные продукты, начиная от муки и кончая шоколадом и прочими лакомствами.

Почти все эти продукты были иностранного происхождения. Когда мы вышли, Миша объяснил: "Это та помощь, которую международные благотворительные общества посылают голодающему народу. Вместо выдачи этой помощи голодающим, государство посредством нее выкачивает последние сохранившиеся у кого-либо ценности. Лишь тот получает действительную помощь из-за границы, кому лично адресована посылка. Это в большинстве евреи, получающие посылки от своих родственников. Но не все их осмеливаются получать.

Многие отказываются как от посылок, так и от денег. От них иногда требуют подписи о получении, а иногда ГПУ само оформляет получение как денег, так и посылок. Конечно, и то и другое поступает в распоряжение государства. Недавно одна девушка получила извещение, что на ее имя, как единственной наследницы умершего в Америке родственника, поступило что-то около 12-ти тысяч долларов. Девушка учится в институте. Для нее это было неожиданным счастьем.

Побежала она получать доллары. Подходит к ней агент ГПУ и вежливо приглашает в одну из комнат. Дело кончается тем, что она эти деньги "дарит" государству и получает несколько талонов в Торгсин на сумму, быть может, в десять долларов. Не "подарила" бы она доллары, пришлось бы в придачу к ним "подарить" может быть и жизнь. И она предпочла первое. Но поскольку у нее в душе сохранилось недовольство, она попадает в особый список ГПУ..."

Мы направились в столовую районного актива. Первая комната предназначалась для районных служащих более низкой ступени. В следующей небольшой комнате, прекрасно оборудованной, уставленной цветами, с окнами, завешанными красивыми тюлевыми занавесками, обедали старшие чиновники, а именно члены бюро райкома и президиума райисполкома, инструкторский аппарат райкома, редактор районной газеты и еще кое-кто из избранных, хотя все эти чины получали хорошее снабжение сухими продуктами. Между блюдами обеих категорий была весьма большая разница.

Поужинав, мы с Мишей направились в парикмахерскую, поручив шоферу ехать к гостиницу Райсельбуда (районный дом-клуб крестьянина) и там предупредить, чтобы приготовили номер. Маленький подвижный еврей-парикмахер торопливо забегал, приготовляя прибор. Намыливая с поразительной быстротой лицо Миши, он одновременно расспрашивал, кто мы, откуда, как жизнь в Киеве, семейные ли, какими культурными развлечениями пользуемся и так без конца. Мне нечего было говорить и Миша отвечал за обоих.

Намыливание длилось минут десять, пока из боковой двери вошел глубокий старик, отец парикмахера. "А где вы остановились, позвольте вас спросить?"— обратился он ко мне дрожащим голосом. Я сказал, что в гостинице Райсельбуда, но мы там еще не были. — Хорошая гостиница, — сказал старик, — очень хорошая. Когда-то она принадлежала моему брату. О, что это за человек был, если бы вы знали!

— А где теперь ваш брат? — спросил я.

— Давно замучили моего брата, а семья по свету развеялась.

— Кто замучил?

— Тот, кто всех мучает, — ответил старик.

Парикмахер, который уже брил Мишу, оторвавшись от работы, сердито крикнул старику: "Папа, что я тебе говорил не раз!" На что Миша заметил: "Не бойтесь, ничего, — и, обращаясь к старику, сказал — продолжайте, отец." Дружеский тон Миши успокоил парикмахера, и старик продолжал: "Три года назад почти всех наших евреев таскали за золото, требуя сдать все, кто что имел.

Тогда же закрыли синагогу, в которой я был раввином и превратили ее в Райсельбуд, где теперь в чертовы игры играют, а также печатают газету. Тогда же закрыли одну церковь и устроили в ней стрелковый тир. Вторую церковь пока верующие отстояли. А наши евреи, напуганные тем, что у них устраивали трус золота, не проявили особого интереса к синагоге, и ее под шумок без особого труда закрыли. Тогда у всех забрали золото и все, что обнаружили из драгоценностей.

Но им все было мало. Они стали арестовывать людей и мучить. Они набили нас в подвал столько, что мы один у другого стояли чуть ли не на голове. Тут были и мы с братом, и бывшие торговцы, и разные ремесленники, и врачи. Всех сословий были люди. Были, конечно, и русские, не одни евреи, но меньше. И вот нас держали в такой тесноте в сыром подвале. Никто не мог сесть, потому что и стоять было тесно.

Нам не давали ни пить, ни есть. Ночью мы продолжали стоять в темноте. Время от времени приходил человек из ГПУ и спрашивал, кто готов сознаться, где золото.Кое-кто отзывался, и его выводили. Иной возвращался и говорил, что лучше тут умереть, чем идти на объяснение, поскольку там, если говоришь, что ничего не имеешь или имеешь слишком мало, начинают издеваться и бить.

Поверьте, вот клянусь вам своими детьми, что трое суток нам не давали ни есть, ни пить и только два раза в день водили в уборную, и мы вынуждены были мочиться просто на пол. Люди стали убывать и становилось чуть-чуть свободней, так что мы могли хоть по очереди сидеть. Затем нам дали есть одну селедку, соленую-соленую, и ни ломтика хлеба. На каждого дали по три штуки.

Иной воздерживался сперва есть без хлеба, но другие ели, и он тоже начинал есть. Мы были очень голодны и не думали о том, что с нами будет дальше. Можете себе вообразить, как нас стала разбирать жажда. Не было терпения. Губы трескались от соли и жажды. Некоторые кричали, требуя воды, другие плакали, иные просили у Бога смерти.Когда мы молили приходившего от ГПУ, чтобы дали хоть по капле пить, он, похабно ругаясь, кричал: "Я к вам не насчет воды пришел, а насчет золота", — и снова спрашивал, кто хочет сознаться.

Снова и снова кое-кто уходил. Остальных продолжали дальше держать без воды. Прошел день, другой, третий. Я не могу вам передать, что это было за мучение. Иные уже теряли сознание. Тогда приходивший велел их вытаскивать на воздух и им вливали немного воды и обратно спускали в подвал.Затем, видя, что люди сидят неделю и не сознаются, начали по одному вызывать и мучить.

Моего брата вешали за ноги, и он так висел, пока не лишался чувств, и снова его приводили в подвал. Затем опять брали и что с ним только ни делали! Человек не выдержал и сознался обо всем, что у него было припрятано. Но его продолжали мучить, им все было мало. Один раз ночью его вызвали на допрос и привели еле живого, а наутро он был уже трупом.

Меня тогда тоже много били, но я не сознавался. Если у меня было еще что мелочи, то я же не хотел лишиться последнего. На восьмой день нам дали пить и есть, потому что трое умерло, а многие лишались чувств. Но после этого стали еще более жестоко издеваться.Через две недели меня выпустили и взяли подписку, что я никому ничего не скажу. Постепенно всех выпустили. И вот наши люди стали разбегаться, кто куда. Теперь в местечке живет всего 13 семейств евреев. Хвала Богу, еще никто от голода не умер.

Это потому, что остались все люди мастеровые: то кузнец, то портной, то сапожник, то парикмахер. Есть среди оставшихся два врача, затем защитник. Я не считаю нескольких коммунистов, кои за золото нас таскали и синагогу закрывали и теперь на нас чертом смотрят. Так вот, все эти люди кое-что имеют от районных работников, которые пользуются их услугами, а кузнецы получают от МТС.

Врачу тоже человек иногда готов последнюю рубаху отдать. Но все же мы очень голодны. Все мы недоедаем. Теперь, как вы знаете, есть Торгсин. Если у кого что сохранилось, так он его не станет беречь, не в могилу же его брать с собой, умерши от голода! Я думал себе, что там у меня сохранилось — пустяк, снесу в Торгсин и куплю немного продуктов.

Поверьте, что я отнес все, потому что когда три года назад до ареста был произведен внезапный обыск, все было взято. Даже у невестки из ушей серьги были силой вытащены. Вы думаете, ГПУ забыло, что я когда-то сидел за золото? Нет, не забыло. В ту же ночь ко мне явились гости и увели меня. Меня долго не держали, всего 4 дня. Что со мной делали, один Бог свидетель.

Скажу вам только, что мне загоняли иголки под ногти, накручивали на гвоздь бороду и рвали и закончили тем, что начали давить дверью руку. У меня здесь все ногти слезли. (Левая рука старика была плотно забинтована). Я не мог больше терпеть и я наговорил на других евреев, что у них есть золото. И вот из-за меня 6 человек страшно мучили. А одного-таки убили.

Но что я мог делать, несчастный человек, когда я не в силах был вытерпеть? А теперь меня мучает совесть. Я день и ночь плачу. Я уже у всех, кого я оговорил, просил прощения и они меня простили, потому что сами испытали такое же. Но мне от этого не легче," — и старик залился слезами.

— Папа, перестань, я тебе говорю. Там не замучили, то умрешь от своих глупых нервов, — сказал парикмахер, — ах, как он меня раздражает, я уже не могу терпеть, — добавил он про себя.

Ни меня, ни Мишу не мог удивить рассказ старика, так как приемы ГПУ, применяемые для "выкачивания" золота из населения, были общеизвестны.

— Теперь, в такое страшное время, — продолжал старик, — может спастись только тот, кто имеет какие-то ценности, а без них вся жизнь человека зависит целиком от капризов власти. И волей-неволей человек вынужден как-то приспособляться к власти, потому что его жизнь и смерть в ее руках, он потерял всякую самостоятельность. И когда такое было? Нигде и никогда.

Когда-то раб был несравненно счастливей нынешнего колхозника, а крепостной крестьянин был попросту помещик по сравнению с этими несчастными людьми. Создано такое положение, что ни один человек в стране не может самостоятельно существовать, ни ум, ни труд, ничто не может его спасти...

Побрившись, мы вышли на улицу. Стоял теплый прекрасный вечер. Взошедшая луна обильно поливала своим светом мрачную землю. Было тихо, как в могиле, все живое как вымерло. Вспоминались такие же вечера, когда воскресшая торжествующая природа гармонически дополнялась чудесными украинскими песнями, лившимися из пышущих здоровьем грудей счастливых юношей и девушек. А теперь, теперь что сделано человеческой жестокостью! Сердце сжималось до боли да невольно наворачивались слезы от этого сравнения. Оставаться на лоне природы было не под силу. Слишком горько было на сердце. Мы молча пошли к гостинице.

При входе мы увидели очень высокого и необыкновенно худого человека лет 50 со свертком бумаг под мышкой. Узнав, что он корректор местной газеты, Миша пригласил его в отведенную для нас комнату побеседовать. Этот человек имел университетское образование и работал прежде учителем. Но его как "чуждого" вычистили, заменив полуграмотным комсомольцем.

Однако его пока не уничтожили, поскольку нужен корректор и без него никак не обойтись, ибо все работники районной газеты имеют малое образование, иные же вовсе малограмотны. Но зато ему, как чуждому, достается от них. Как над нам не издеваются, каких только кличек ему не дают! Он голодает. Его едва носят ноги, но всякая просьба о помощи встречается руганью и упреками.

Лишь изредка ему отпускают мизерное количество продуктов. Ему, как беспартийному и чуждому, отказывают даже в столовой второй категории. Он давно уехал бы куда-нибудь, но ГПУ связало его подпиской о невыезде. Ознакомившись с газетой, мы убедились в действительных достоинствах корректора. Прекрасная верстка, безукоризненная грамотность, замечательный стиль.