Голод 1933 года. Часть 6

Это слова, выражавшие в какой-то мере беспокойство о спасении буряка. К этому собственно сводился смысл жалобы. Рассказывая о тех невообразимых трагедиях, которые представляла потеря дорогих им людей, они должно быть хотели воздействовать не столько на наши сердца, сколько на разум, и подсказывали, что для спасения буряка, надо хоть их спасти. О, многострадальные мученицы, прежняя краса и цвет богатой Украины! Что от вас осталось и сколько вас осталось?..

Мы заехали в зональную растениеводческую станцию. На диво, здесь был директором специалист-агроном, а не просто "крепкий большевик". Правда, это потому, что он был партиец. Станция имела большое государственное значение и получала кое-какое снабжение. Будучи научен опытом прошлых лет, директор в 1932 году организовал при станции приличное подсобное хозяйство, посадив огород, а также создав небольшую свиноферму.

Таким образом, была создана дополнительная возможность снабжения людей, работающих на станции. "Однако плодами трудов, созданных руками людей, работающих здесь, пользуются другие, — говорил он, — как видите, и сейчас по двору шмыгают работники райкома и политотдела. Это все за поживой. Они пронюхали, что мы зарезали свинью и уже примчались.

Нет дня, чтобы их тут не было, то за картошкой, то за маслом, а теперь за свининой. За то, что я не хотел давать больше картошки, поскольку осталась только семенная и я прекратил кормить ею даже своих рабочих, мне на заседании райпарткома записали выговор и обвинили, что я разбазарил картошку. То, что я отпустил соседнему колхозу пудов сто картошки и этим спас не одного человека, поставлено мне в вину как преступление. Не только северная, но и южная часть Киевщины всегда была богата картошкой.

После коллективизации крестьяне, не получая из колхозов хлеба, стали его высевать в огородах. Чем свели картошку к минимуму. Прошлый год они остались и без хлеба и без картофеля. Если же у кого было немного картофеля, то теперь он съеден и этой весной посадка его вовсе не будет произведена. Райком мало интересует, что я должен посадить в этом году. Но я все же высадил все, что имел. Пусть ищут..."

В другом районе мне рассказали следующее. Кто-то высказал мысль о коллективной закупке картофеля для обсеменения хоть небольших земельных участков в колхозах и на огородах колхозников. Руководители района одобрили эту идею, за которую также ухватилось население района. Для закупки понадобились деньги. Несчастные, умирающие от голода люди, каким-то чудом доставали понемногу денег и сдавали их в сельсоветы под закупку картофеля, не думая о том, дождутся ли они ее есть или даже садить в землю, или нет.

Район послал с этими деньгами своих представителей в Белоруссию и им удалось закупить с большим трудом несколько вагонов. Вагоны были запломбированы как полагается и отправлены в адрес района. Посылавшиеся представители уже давно вернулись, но картофель не поступал. Через железнодорожное управление выяснилось, что распоряжением киевских областных властей картофель был реквизирован и передан в распоряжение ГПУ. Киевские руководители боялись, что этот картофель вместо посева будет употреблен в пищу голодными колхозниками и хоть немного ослабит запланированный сверху голод...

Колхозная бригада вместе с тракторной бригадой бились над разделкой почвы, заросшей сорняками. По полю метался туда и сюда все покрикивавший на товарищей колхозник с черной как смола бородой. "Нажми, нажми, ребята", — подбадривал он. К нам подошел секретарь партячейки, бывший рабочий киевского завода "Арсенал", мобилизованный на село в 1930 году как 25-ти тысячник.

Мы спросили его, кто этот человек — председатель колхоза, полевод или бригадир. Секретарь ячейки сказал: "Это человек особенный. Он когда-то воевал против советской власти в лесах. Затем была амнистия и он вместе с товарищами явился. Их сначала не трогали, а потом как известно понемножку уничтожали, пока всех не изъяли из села. Таких людей было уничтожено человек около сотни. Это только участников войны против советской власти, не считая раскулаченных и всех прочих, подлежащих изъятию. Всего из этого села изъято около половины мужчин.

Этот человек много раз арестовывался и затем освобождался. Его влияние на население просто магическое и оно нами использовано. Без него ничего нельзя было бы сделать в селе. Кругом леса, а народ очень смелый. Даже женщина способна взяться за винтовку и это после того, как из них столько лет вытравляли воинственность. Всякое же слово этого человека действует как закон на население. Он уже привык, что им пользуются и ради этого держат в селе.

Раньше его было вызывало ГПУ. А теперь оно его редко вызывает. Что нужно делать, я сам говорю с ним. Конечно он так служит потому, что за семью боится, иначе он удрал бы. Это удивительная личность, у него никогда не сходит улыбка с уст, даже теперь. И он никогда не сердится. Его никто ничем не может донять. Я так и не могу понять, в чем сила влияния этого человека..."

Едучи по полям, мы видели, как вместо учения в школах, дети таскали по полю блохоловки, а также посыпали золой свекловичные рядки, отпугивая блоху.

Несмотря на борьбу с вредителями, местами свекла была полностью уничтожена и ее пересевали. Для уничтожения мотыльков по полям расставлялись жестяные корытца с паточными отходами, выдаваемыми для этой цели сахарными заводами, но колхозники съедали содержимое корытец раньше, чем туда попадут мотыльки, и это несмотря на то, что оно специально отравлялось, дабы его не ели...

Мы остановились возле группы женщин, занятой прореживанием свеклы. Неподалеку от работающей группы женщин лежал труп только что умершей колхозницы. О ее семье нам рассказали следующее: "Еще ее муж Потап очень дружил с Матвеенко, самым зажиточным крестьянином села. Потап часто помогал ему в работе, Матвеенко тоже не оставался в долгу и его лошадьми Потап пользовался для всех своих хозяйственных надобностей, как собственными. После женитьбы Потапа продолжалось то же самое и обе семьи были довольны друг другом. Матвеенко заботился о детях Потапа, как и о своих, и устроил их вместе в учение.

Теперь они стали большими людьми. Матвеенко в 1930 году раскулачили и выселили в Сибирь, где он и погиб, а Потапа загнали в колхоз. Будучи опухшим от голода, этой весной Потап пошел просить какой-либо помощи в колхозе.

Он молил председателя, протягивая к нему руки, как к Богу. А тот ему ответил: "Ты еще хлеба захотел, неблагодарный! Скажи спасибо, что советская власть тебя освободила от кабалы, а то так бы и сдох в кабале у Матвеенко." Это так подействовало на бедного Потапа, что он как стоял прислонившись к стене, так и сполз по ней вниз и испустил дух. А сегодня вот и жена его кончила свою жизнь, так и не поблагодарив власть за освобождение из кабалы..."

Приехали в одно местечко.

Зашли на почту. Здесь мы увидели пару больших посылок, аккуратно обшитых белым холстом. Почтовые служащие сказали, что районщики и политотдельцы очень часто шлют большие, иногда до пуда весом продовольственные посылки своим родственникам в города. Поступающие же из Германии посылки для живущих в СССР немцев адресатам не выдавались, а в газетах появились ответы Германии, составленные от имени немцев — граждан СССР.

В этих ответах говорилось, что присылая посылки, германское правительство имеет намерение компрометировать советскую власть, при которой, якобы, так плохо живется, что население нуждается в какой-то помощи. Дальше же говорилось о том, что советский народ живет прекрасно и зажиточно и не нуждается в подачках, тем более из вражеских рук, и что население Германии и мечтать не смеет о столь прекрасной жизни...

На базарной площади женщины кое-что продают. Хлеба нигде не видно, но говорят, что у одной есть прикрытый. Главное — это продают некоторые виды семян. Есть и мелкий картофель — по рублю штука. Семена лука — 1 грамм — 1 рубль, тысяча рублей за килограмм! Здесь же рядышком лежит два трупа. Один из них, человек средних лет, только что умер.

Он разжился где-то денег, купил буханку хлеба и четверть (3 литра) молока, сел, сразу все съел и больше не поднялся. На нем жалкие лохмотья. Брюки — одни рубцы. Они разодраны сверху до низу, поэтому левая нога его почти обнажена. Издали можно было бы принять ее за одну кость, так она худа. Действительно, только кожа да кости остались от человека. Несчастный!

Он хоть раз получил наслаждение, какого человек не голодающий никогда не поймет. Казалось бы, он купленные продукты мог бы распределить на пару дней. Но это легко сказать сытому человеку. У него же могучий инстинкт голода покорил, задавил волю. Он больше не владеет собой. Им управляет голод, который часто заставляет людей есть своих детей...

Проведывая обычно больницы, детские сады и школы, мы решили и здесь заглянуть в больницу и детсад, находившиеся почти рядом. Когда мы подъезжали к больнице, на нас чуть не наскочила автомашина, в которой сидела группа хорошо одетых людей, громко хохотавших. Женщина, сидящая на руках у человека в военной форме, просто визжала. Видно было, что вся компания здорово выпила.

Впечатление от танцев, устроенных на могилах умерших, не могло бы создать и малой доли того потрясающего впечатления, как эта дикая прогулка жирной и пьяной компании на фоне неописуемых страданий народа, вымирающего целыми селами.

Почти все больничные койки были свободны, ибо больных не было чем кормить, поскольку положенные продукты на май пока вовсе не были выданы и неизвестно, поступят ли.

В отдельной палате лежала девушка-врач. Она была очень слабая, но узнав, что мы из Киева, попросила выслушать ее. Она заранее извинилась за свой будущий рассказ. Она так волновалась, ее грудь так высоко подымалась и так резко опускалась, что мы за нее боялись и хотели пригласить врача. Она быстро остановила нас, предупредив, что ее рассказ есть совершенная тайна, и она, надеясь на наше благородство, верит, что мы никому не расскажем здесь, а также что мы это дело не оставим безрезультатным и дадим ему ход. "Я очевидно умру, — так начала она, — у меня очень тяжелое отравление."

Ей было очень больно и она большими усилиями воли старалась подавить боль. "Мне сказали, что тут промчалась машина начальника политотдела и у него на коленях здешняя учительница. Этот начальник политотдела, имеющий в Днепропетровске жену и детей, здесь только пьянствует и распутничает. Я стала жертвой его разврата вследствие моей наивности и скромности.

Я была наивна и доверчива, как ребенок. Он стал ко мне привязываться, а я в ответ на его домогания глядела, удивленно открыв глаза. Это стало повторяться изо дня в день. Я, как и весь медицинский персонал, немногим сытее этих несчастных крестьян, умирающих от голода. Он же каждый день стал носить мне кушать. Я отказывалась, я молила его брать свои продукты обратно, хотя у меня слюнки текли при виде чудесного белого хлеба, сала, шпрот, конфект, мандарин. Мне так хотелось есть, ох, если б вы знали..." Ее душили слезы и она, подавив рыдания, продолжала: "Но я не поддавалась искушению.

Я понимала, что он хочет купить меня, как покупает других девушек. Говорят, что он, объезжая район, возит с собой продукты и как только заметит хорошую девочку, так и старается купить ее, хотя это и редко ему удается. Его настойчивость и попросту мольбы, чтобы я съела что-нибудь, что ему меня жаль, подкупили меня. Правда, он после двухкратных приставаний не стал больше повторять своих желаний. Я не выдержала и стала есть. Вы не можете понять, что я чувствовала.

С каким наслаждением я ела, один Бог знает, но вместе с тем, какую горечь я чувствовала в своем сердце, какую невыразимую обиду за свое голодное существование. Обиду и стыд перед этим человеком, кормящим меня из своих рук, как собачку. Я была конечно благодарна ему, но вместе с тем я не забывала, что он просто изменил тактику. Так длилось несколько дней. Он все приглашал к себе, но я не хотела ехать. За день он раз пять подъедет к больнице.

Он все меня соблазнял своим патефоном. Разве теперь до патефонов! Но в конце концов я не могла устоять перед его настойчивостью, тем более, что чувствовала себя обязанной перед ним. Я поехала. Не успела войти, как он квартиру на ключ. Я испугалась и хотела крикнуть, но он упал передо мной на колени и стал молить. Я сказала, что я не продажная. Если он считает, что я обязана ему оплатить долг, то я ему лучше отдам за 2 месяца свое жалование. Тогда он мне предложил жениться с ним.

Он мне врал, что с женой давно разошелся, а без меня не может жить. Но я сказала, что я не верю в искренность его слов. Но он продолжал на коленях умолять меня поверить ему. Я сказала, что я должна подумать и просила его отпустить меня. Он отвез меня домой, после чего еще больше зачастил, без конца объясняясь в любви. Он даже плакал не раз, стоя на коленях передо мной.

Правда, после его повторной попытки добиться своей цели, я ни за что не стала больше есть его продукты. Но эти его сладкие объяснения и слезы вызвали у меня жалость, а потом пробудили и другие чувства. Да и не диво. Мне ведь 22 года. Ему 38 лет, но он очень молод на вид, красив, человек с положением. Лучшего мне и не желать, если бы его чувства были искренни и его намерение жениться серьезно. Наконец, я поверила ему. Это было у меня в квартире.

Было решено, что мы завтра зарегестрируемся в ЗАГСе (запись актов гражданского состояния), препятствий никаких нет, так как он с первой женой не был зарегистрирован. Я уже успела его полюбить как следует. Он меня умолил и я не устояла... После этого он сказал, что завтра приедет за мной, поедем в ЗАГС и затем к нему, где будет устроено небольшое свадебное гулянье. Я еще возражала против гулянья, говоря, что кругом смерть и можно обойтись без гулянья. Он уехал.

Я же по глупости разболтала своим сотрудницам о моем замужестве. На следующий день с самого утра я стала делать приготовления, на работу уж не пошла. Одела лучшее платье, жду. Жду час, другой — нет. Жду целый день — нет. Думаю, может быть помешало что-нибудь. Пришел следующий день. Жду целый день — нет. Что-то не то. Мое доверие к нему еще не пропало. Решила пойти к нему. Тут недалеко, километра 2 будет.

Подхожу к дому. Вижу, стоит машина. Но не успела я открыть калитку, как выходит шофер и говорит:" Начальник сказал: "Иди и скажи, чтобы эта сучка ко мне не липла и пусть убирается вон." Я даже вскрикнула, пораженная. Подо мной зашаталась земля. Я еле добрела домой и сразу же выпила мышьяку, но, к несчастью, меня спасли. Как-будто никто еще не знает действительной причины." Она залилась слезами и с ней сделалось очень плохо. Мы позвали врача, а сами вышли.

Сестры спросили нас, не о замужестве ли своем неудавшемся говорила она нам. Затем они нам рассказали о том, что политотдельцы и райкомщики день и ночь пьют и гуляют. У них беспрерывно совершается как бы свадьба сумасшедших. Из квартиры одного мчатся в квартиру другого, давя по дороге детей. Водку везут ящиками. Бывает, что мчась пьяными, бросают в прохожих консервами или кусками колбасы. Делают это ради потехи. Из колхозных пасек они даже позабирали мед, оставленный для зимней подкормки пчел. Для них режут свиней и рогатый скот. Кроме пайков, получаемых в Киеве, они получают по почте целые ящики шпрот, сардинок, ветчины, конфект, а также разные носильные вещи и мануфактуру. И никак не могут насытиться. О разврате уж нечего и говорить...