Селин так и не вернулась за детьми и ни разу не попыталась связаться с ними. Они напоминали ей о мужчине, которого она отчаянно любила, а также о ее поражении в отношениях с новым мужем. Артур не простил ей это и часто представлял себе: она — старая и беспомощная, а он — богатый, преуспевающий, швырнет свой успех ей в лицо. А Рене не таила зла на мать — ей нравилось верить, что Селин отказалась от всего на свете, даже от них, ради страстной, неземной любви.
Так они и взрослели вместе, зная, что они единственные родные друг другу люди. Но с возрастом их пути начали расходиться — Артур очень много времени проводил в отъездах, на сборах, и возиться с младшей сестрой ему было недосуг. Но в один день в конце октября 1987 года все изменилось.
Чертовы ботинки, неужели нельзя было придумать более простой и удобный способ надевать их? А об зажимы все ногти переломаешь. Зачем ему понадобилось навязывать ей профессиональную модель горнолыжных ботинок? Любительские куда удобнее.
— Давай быстрее! Долго ты будешь копаться? — раздраженный голос брата ее всегда огорчал и пугал. Она быстро, виновато ответила:
— Я уже готова. Пошли.
Артур подхватил свои и ее лыжи. Девушка заторопилась следом, ковыляя в неудобных, тяжелых горнолыжных ботинках. Это была спортивная модель Атомик, купленная вчера. У нее были ботинки раньше, но Артур велел их выкинуть. Она была, мягко говоря, не самой лихой лыжницей, и никак не могла взять в толк, зачем ей профессиональная модель, но ему, как всегда, было виднее. Они прошли к подъемнику и заняли очередь.
— Почему тут столько народу? — спросила она. — Я думала, тут только клуб катается.
— На клубные трассы мы поднимемся наверху, — ответил он. — Там уже никого не будет, кроме наших. Корвилья , это для профи. Чайникам тут ловить нечего.
Очередь подошла очень быстро, вагончик ехал около 10 минут. Девушка смотрела по сторонам, ей все нравилось, все казалось новым. Хотя ничего нового в этом не было. Она с детства стоит на лыжах, в горы ездит вовсе не редко, ну хотя и не особо часто. Как сестра профессионального спортсмена, она много знает о лыжах, и тут нечему ее так уж особо заинтересовать. Но она понимала, конечно, что дело вовсе не в новизне впечатлений.
Она смотрела на потрясающий альпийский пейзаж, но уже не видела ни ослепительных гор, ни синего неба, ни зеленых елей, она уже перенеслась в другое место, неделю назад, и ей казалось, что она снова видит серое небо, дождь, мокрые крыши домов...
Рене Браун, способная студентка второго курса факультета современных языков Цюрихского университета, вдруг обнаружила, что ей скучно учиться. Скучно — и все. И вообще скучно жить. Она почти всегда одна в огромной квартире, денег у нее было не то чтобы несметное количество, но вполне хватало на жизнь, и ей иногда целыми днями было не с кем слово сказать. В универе она говорила, но в основном на учебные темы. Вот зачем учиться? Латинский, древнегреческий — это мертвые языки, вовсе не современные, а их надо учить, сдавать экзамены! Английский и французский языки она итак знает, французский — это ее родной язык, она родилась в Женеве, и ей на этих языках интереснее говорить, читать книги и смотреть кино, а не препарировать их, как мертвых лягушек. Вот зачем ей знать, что такое герундий, если она свободно и безошибочно пользуется им?
Она была страшно, несокрушимо одинока. Сама по себе, всегда, и никогда это не изменится. Но особенно Рене страдала от того, что у нее нет парня. Ее никто не любит. Никому не нужна. В ее-то возрасте не иметь парня — просто неприлично. 18 лет. Нет и не предвидится. Безнадежная девственница, даже не целовалась ни разу. Трагедия. Сама Рене с присущим ей ехидством определяла свое состояние, как 'недотрах', хотя, наверное, это было не совсем точно — тут не было ни грамма физиологии, а просто тоска — никто не обнимет, не спросит, как прошел день, некого накормить ужином, не с кем посидеть рядом, даже в кино не с кем сходить, потому что быть одной — неприлично, и все тут.
Рене знала, что она нравится мужчинам, и факт собственного одиночества относила к тому, что она — синий чулок. Вот такой побитый молью чулочек, сидит и корпит над мертвыми языками (еще спасибо, что санскрит не заставляют учить), никуда не ходит, скучная, неинтересная. Надо менять свою жизнь.
Рене начала менять. В универ она почти перестала ходить, сидела дома, утопая в дамских романах в мягких обложках, Пинк Флойде и слезах. Жалеть себя она умела виртуозно, и жалела — на полную катушку. Она сидела на подоконнике, плакала и смотрела на октябрьский дождь и мокрые крыши, и понятия не имела, что ей с этим со всем делать. Наконец, подсказал какой-то фильм — там герой познакомился с героиней в баре. Вот так. Рене слезла с подоконника, провела придирчивую ревизию своего гардероба (как многие девушки своего возраста, она практически не вылезала из джинсов, но было и еще много всего) и остановилась на очень короткой кожаной юбке и очень открытом почти прозрачном бледно-желтом топе. Потом накрасилась, завернулась в плащ и отправилась в находящийся неподалеку бар 'Беркут'.
Артур мог бы ей много порассказать про этот 'Беркут', потому что он и сам там бывал часто, когда находился в городе. Вообще это был спортбар, там стоял телевизор с большим экраном, продавалось кеговое и бочковое пиво, и в дни, когда шли какие-нибудь мало-мальски интересные спортивные трансляции, там было слишком многолюдно и небезопасно. В остальные дни там ошивалась местная шелупонь, от портовых работников до студентов и самых мелких банковских клерков. 'Беркут' был демократичным баром, вполне популярным, он не пустовал никогда. Но 'местная шелупонь' не всегда была безопасной и дружелюбной, в 'Беркуте' бывали драки и даже поножовщина, там можно было почти в открытую купить травку, а то и что-нибудь покрепче, в общем вряд ли это было место для девственницы со второго курса университета.
Она вошла в бар, оставив плащ в гардеробе. К ней сразу прилипло несколько заинтересованных мужских взглядов. Она их заметила, засмущалась и поспешно скользнула на табурет у стойки.
— Что будем, крошка? — промурлыкал бармен Жан Андре.
Она бы с удовольствием заказала фанту, но решила, что это по-детски... а она уже взрослая, и здесь с определенной целью, поэтому заказала шампанское, хотя терпеть его не могла. Шампанское в 'Беркуте' никогда никто не пил, но в меню оно все же было (хотя один бокал стоил столько же, сколько бутылка). Жан Андре ухмыльнулся, налил в бокал 'Асти Мартини' и покачал головой, но ничего не сказал. Девчонка за стойкой была прехорошенькая, но страшно испуганная и зажатая, пусть расслабится, хуже от этого не будет.
Рене закурила длинную тонкую сигарету, отпила шампанское. Она не обладала особо развитой интуицией, и не чувствовала очень пристального взгляда, между тем человек буквально поедал ее глазами. Если бы об этом узнал Артур, он бы уволок ее из бара тут же и без разговоров, но Артур был в Санкт Моритце на сборах.
Дарио Айнхольм пользовался в этом районе города очень противоречивой репутацией. С одной стороны, он был довольно популярен у местной шелупони — денег у него было много, угощать весь бар он любил, у него всегда были сигареты с травкой, и девушкам он нравился. Даже очень. Каждый день с новой. С другой стороны, он был замешан в каких-то неблаговидных делах, приторговывал наркотой в Платцпроменад, будто бы посадил нескольких подростков на иглу, его арестовывали по обвинению в убийстве, но отпустили за недоказанностью. И еще была какая-то история с арестом за малолетку. Он был скользкий тип, но у него было более чем достаточно внешнего лоска. Высокий брюнет с черными страстными глазами и тонким, гибким телом танцора фламенко, с цепочкой на шее и бриллиантом на мизинце, он в свои 28 лет выглядел загадочным и порочным, как падший ангел или герой любовного романа эпохи барокко. Он сам себе присвоил и всячески пиарил кликуху 'Падишах'.
У Падишаха была особая склонность к девственницам. Спать с девушкой, у которой уже кто-то был, казалось для него сродни покупке в секонд-хенде. Раньше у него особых проблем не было, пока родители одной из 15-летних подружек Дарио не отнесли заявление в полицию. Ох и помотали ему тогда нервы... Родители потом заявление забрали, справедливо рассудив, что ни к чему портить девочке жизнь такой оглаской, но Айнхольм оказался на карандаше у полиции, что его не радовало, так как оказаться в тюрьме, да еще по такой статье, в его планы не входило. Но с тех пор у него ни одной девственницы не было. Разве же они ждут 18-летия, сучки эти? Они с 14 лет с кем попало, но полиция куда снисходительнее к ровесникам этих шлюшек, чем к взрослому человеку, 27 лет — уже пора понимать, что делаешь. Среди 18-летних девушек девственниц не было, а если были — то красотой не блистали. А некрасивых девушек, а также толстух и ботанок, он не любил.
И вот наконец ему повезло. Вон та брюнетка, за стойкой... Несмотря на чересчур откровенную одежду, она прямо-таки светилась невинностью. И была недурна собой. На ее лицо он почти и не смотрел, но фигуру изучил вполне пристрастно. Длинноногая, с роскошной грудью, никогда он не видел такую сексапильную целочку. Падишах был неглуп и умел ухаживать за девушками, в том числе и за невинными сексапильными целочками. Он направился к стойке и грациозно подсел на соседний стул.
— Разрешите?
Рене вскинула глаза и увидела красивого мужчину в черной рубашке с низко расстегнутым воротом.
— Да, пожалуйста.
Он смотрел на нее как-то по-особенному. Это не был навязчивый и наглый взгляд. Он будто бы обжигал, но в то же время был почти застенчивый. Падишах умел смотреть. В нем погиб великий актер.
— Что празднуем? — спросил он, переводя глаза на ее шампанское, а потом, снизу вверх, снова на нее. На мгновение его взгляд прилип к ее груди — ни прозрачная блузка, ни тонкий кружевной лифчик не скрывали ее красоты, размер третий, не меньше, и сосочки просто чудо. У него перехватило дыхание. Но он не позволил себе пялиться на грудь этой юной красотки, потому что, см. выше, он умел смотреть — не так, чтобы получить по морде, а так, чтобы понравиться и создать впечатление. Раздевать взглядом можно тридцатилетнюю, а этому цветочку лет 18, не больше, это смутит ее или рассердит. Поэтому он снова смотрел ей в глаза — с немым восхищением и благоговением, и в то же время робко, как простой сметный, которому было даровано высочайшее соизволение узреть богиню.
Рене замерла. Он был взрослый, красивый, и он так смотрел. Ответила небрежно:
— Праздную? А... да так, ерунда.
— Вы празднуете нашу встречу, — нежно сказал Падишах. Он уже раскусил цыпочку. Таким подавай всякие розовые сопли, одним словом — романтику. Луна, птички, цветочки, поцелуи и охи-вздохи. Ничего сложного в перспективе его не ожидало, зато удовольствия — выше крыши. Красотка действительно первосортная. Девушка улыбнулась:
— Может быть. Но мы же еще не встретились, когда я...
— Неважно, — мягко перебил он. — Теперь нам есть что отпраздновать. Жан Андре, еще шампанского.
Бармен с тонкой улыбкой налил еще. Сегодня, Бог даст, он дольет эту бутылку до конца. Шампанское не стояло открытым, если бы к закрытию у него осталось что-то в бутылке, оно бы пропало. Рене еще не допила первый бокал, и вообще ей не нравилось шампанское, но ей нравился этот человек, который смотрел на нее, как никогда и никто не смотрел. Он осторожно накрыл ее руку своей, сверкнул алмаз на мизинце.
— Ты такая красивая.
— Спасибо, — смутилась она.
— Ты, наверное, это слышишь уже в тысячный раз, — закинул он удочку.
— Нет... Вовсе нет.
Он улыбнулся. Она была такая наивная, краснела, строила из себя умудренную, но именно что строила. Он предложил ей сигарету с травкой, она отказалась.
— Как тебя зовут?
— Рене...
— Меня — Дарио. Для друзей — Падишах. — Сейчас надо было убедиться, что ей уже есть 18. — Ты учишься в школе?
— Нет, в университете. Я на втором курсе. А ты?
— Я работаю в банке, — соврал он.
— Как интересно. Расскажи!
Он улыбнулся с таинственным видом. От сердца отлегло — на втором курсе девушкам обычно уже есть 18 лет.
— Нечего рассказывать. Это скучно. Расскажи лучше о себе. У такой красавицы наверняка есть дружок?
Она покачала головой. Он не мог поверить своему счастью. Краля как по заказу — красивая 18-летняя девственница, имеющая не больше понятия о реальной жизни, чем о китайских иероглифах. Он подумал 'Детка, через пару часов я тебя откувыркаю', — и улыбнулся сияющей, неотразимой улыбкой.
— Тогда мне повезло. Потанцуем?
Она кивнула, и он повел ее на танцпол, приобняв за талию. Какая лапочка, в самом деле, талия тонкая, роскошные волосы, и титечки первый сорт. И вправду повезло.
Заиграла баллада Скорпионз , и Рене оживилась:
— О, я от этой песни просто с ума схожу!
— А я схожу с ума по тебе, — он обнял ее, вроде как начиная танцевать, то есть тихо топтаться в обнимку под медленную мелодичную балладу. Он крепко и страстно обнял ее, прижавшись к ее бедру сквозь одежду очень откровенным образом. Она вздрогнула и попыталась отодвинуться. Он осторожно, как бесценное произведение искусства, приподнял двумя пальчиками за подбородок ее лицо и посмотрел ей в глаза:
— Малышка, так ты совсем девочка у меня?
Она кивнула, только неуверенно, будто не совсем поняла, о чем он спрашивает.
— Ты еще не была с мужчиной? — уточнил он. На этот раз она уверенно покачала головой. Он торжествующе рассмеялся:
— Я счастливейший мужчина в мире.
Она, едва дыша, спросила:
— Почему?
Глядя в эти взволнованные голубые глаза, он ответил тихо и проникновенно:
— Потому что я искал тебя всю свою жизнь. И наконец, нашел. Я люблю тебя, девочка. — (Он уже просто забыл, как ее зовут).
На миг Падишах подумал, а не переигрывает ли он? Но таким цыпочкам нужна романтика, иначе их фиг уложишь. Если ей надо будет, он готов хоть сейчас бухнуться на колени и предложить ей руку и сердце, только бы переспать с ней сегодня. Потом, конечно, ни о какой женитьбе не будет идти речи, но сказать можно что угодно. Он готов быть для нее хоть принцем на белом коне, хоть шейхом в черном Мерседесе, хоть раджой на оранжевом слоне. Только бы заполучить ее. Немедленно. Какой угодно ценой.
Она опустила глаза. Конечно, опустила. Еще бы нет. Но он снова приподнял ее подбородок и нежно, осторожно, с благоговением прильнул губами к ее губам. Рене замерла в его объятиях. Вот оно. Свершилось. Ее первый поцелуй. Ее первая история любви. Разве не бывает любви с первого взгляда? Она понятия не имела, что она к нему чувствует, но он... Ей было страшно и весело, и она не совсем понимала, как и что будет дальше. Наверное, он будет за ней ухаживать. Может быть, они даже поженятся. И все будет красиво и серьезно. Она знала про секс довольно много всего, понимала, зачем это нужно, и была наслышана, что парням 'только этого и надо'. Но этот какой-то другой. Таких, которым только этого и надо, она повидала много, по ним это сразу было видно. Отшить и забыть. А тут...
