Наверху зажегся свет, и я с ужасом увидел, что этим большим и мягким было лицо дяди Вернона. Мистер Дурсль лежал у входной двери в спальном мешке. Не оставалось сомнений, что он сделал так именно для того, чтобы не дать мне осуществить задуманное. И, что тоже было несомненно, он вовсе не рассчитывал, что на него наступят.

После получасовых воплей дядя Вернон велел мне сделать ему чашку чая. Я грустно поплелся на кухню, а когда вернулся с чаем, почту уже принесли, и теперь она лежала за пазухой у дяди Вернона. Я отчетливо видел три конверта с надписями, сделанными изумрудно-зелеными чернилами.

— Я хочу... — начал было я, но дядя Вернон достал письма и разорвал их на мелкие кусочки прямо у меня на глазах.

В тот день дядя Вернон не пошел на работу. Он остался дома и намертво заколотил щель для писем.

— Видишь ли, — объяснял он тете Петунье сквозь зажатые в зубах гвозди, — если они не смогут доставлять свои письма, они просто сдадутся.

— Я не уверена, что это поможет, Вернон.

— О, у этих людей странная логика, Петунья. Они не такие, как мы с тобой, — ответил дядя Вернон, пытаясь забить гвоздь куском фруктового кекса, только что принесенного ему тетей Петуньей.

* * *

В пятницу для Гарри принесли не меньше дюжины писем. Так как они не пролезали в заколоченную щель для писем, их просунули под входную дверь, а несколько штук протолкнули сквозь маленькое окошко в туалете на первом этаже.

Дядя Вернон снова остался дома. Он сжег все письма, а потом достал молоток и гвозди и заколотил парадную и заднюю двери, чтобы никто не смог выйти из дома. Работая, он что-то напевал себе под нос и испуганно вздрагивал от любых посторонних звуков.

* * *

В субботу ситуация начала выходить из-под контроля. Несмотря на усилия дяди Вернона, в дом попали целых двадцать четыре письма для меня — кто-то свернул их и засунул в две дюжины яиц, которые молочник передал тете Петунье через окно гостиной. Молочник не подозревал о содержимом яиц, но был крайне удивлен, что в доме заколочены двери. Пока дядя Вернон судорожно звонил на почту и в молочный магазин и искал того, кому можно пожаловаться на случившееся, тетя Петунья засунула письма в кухонный комбайн и перемолола их на мелкие кусочки. Я так и не понял как она это сделала. Пергамент ведь был очень плотным.

— Интересно, кому это так сильно понадобилось пообщаться с тобой? — изумленно спросил Дадли, обращаясь ко мне. Да я и сам усилено размышлял кто это такой настырный. И надо ли мне это вообще. Тетка вон после школы обещала меня в кулинарный колледж пристроить. А тут письма непонятные, после которых она сидит на кухне и ревет.

* * *

В воскресенье утром дядя Вернон выглядел утомленным и немного больным, но зато счастливым.

— По воскресеньям — никакой почты, — громко заявил он с довольной улыбкой, намазывая джемом свою газету. — Сегодня — никаких проклятых писем...

Он не успел договорить, как что-то засвистело в дымоходе и ударило дядю Вернона по затылку. В следующую секунду из камина со скоростью пули вылетели тридцать или даже сорок писем. Дурсли инстинктивно пригнулись, и письма просвистели у них над головами, а я подпрыгнул, пытаясь ухватить хотя бы одно из них.

— Вон! ВОН! — Дядя Вернон поймал меня в воздухе, потащил к двери и вышвырнул в коридор. Затем из комнаты выбежали тетя Петунья и Дадли, закрывая руками лица, за ними выскочил дядя Вернон, захлопнув за собой дверь. Слышно было, как в комнату продолжают падать письма, они стучали по полу и стенам, отлетая от них рикошетом.

— Ну все, — значимо и весомо произнес дядя Вернон. Он старался говорить спокойно, хотя на самом деле нервно выщипывал из усов целые пучки волос. — Через пять минут я жду вас здесь — готовыми к отъезду. Мы уезжаем, так что быстро соберите необходимые вещи — и никаких возражений!

Он выглядел таким разъяренным и опасным особенно когда в ярости вырвал себе половину уса. Так что возражать никто не осмелился даже кузен. Десять минут спустя дядя Вернон взломав, забитую досками, дверь вывел всех к машине и помчался к скоростному шоссе. На заднем сиденье сидел обиженный Дадли. Отец отвесил ему затрещину за то что тот слишком долго возился. А Дадли всего лишь пытался втиснуть в свою сумку видеомагнитофон, телевизор и компьютер.

Мы ехали. Все дальше и дальше. Даже тетя Туни не решалась спросить дядю куда мы направляемся. Время от времени дядя Вернон делал крутой вираж, и машина ехала в обратном направлении. А потом снова следовал резкий разворот.

— Сбить их со следа... сбить их со следа. — Каждый раз, поворачивая, бормотал дядя Вернон.

Мы ехали без остановок весь день, так что были очень голодными. Мы ведь даже не позавтракали толком. Когда стемнело Дадли начал скулить. У него в жизни не было такого плохого дня. Он был голоден, пропустил пять телевизионных передач, которые собирался посмотреть и он никогда не делал столь больших перерывов между играми на компьютере.

Наконец дядя Вернон притормозил у мрачного вида гостиницы на окраине большого города. Дадли и мне выделили одну комнату на двоих. В ней были две двуспальные кровати заправленные влажными, пахнущими плесенью простынями. Дадли тут же захрапел вытянувшись на кровати, а я сидел на подоконнике, глядя на огни проезжающих мимо машин: думая, мечтая, гадая...

На завтрак и подали заплесневевшие овсяные хлопья и запеченный хлеб, с кислыми консервированными помидорами. Но не успели мы съесть этот противный завтрак как к нам подошла владелица гостиницы.

— Я извиняюсь, но нет ли среди вас мистера Г. Поттера? Тут для него письма принесли целую сотню. Они там у меня, у стойки портье.

А протянула нам конверт, на которым изумрудными чернилами было написано: "Мистеру Г. Поттеру, город Коукворт, гостиница "У железной дороги", комната 11".

Я попытался схватить письмо, но дядя Вернон ударил меня по руке. Хозяйка гостиницы застыла ничего не понимая.

— Я их заберу, — поднялся со стула дядя и удалился вслед за хозяйкой гостиницы.

* * *

— Дорогой, не лучше ли нам будет вернуться. — Робко поинтересовалась тетя Туни спустя несколько часов проведенных в машине. Но дядя Вернон похоже её не слышал.

Никто не знал куда именно мы едем. Дядя Вернон завес нас в чащу леса. Вылез, огляделся, потряс головой, сел обратно в машину и мы снова двинулись в путь. Тоже самое случилось посреди распаханного поля, на подвесном мосту, и на верхнем этаже многоярусной автомобильной парковки.

— Папа сошел с ума, да мам? — спросил Дадли после того, как дядя запер нас вв машине на побережье и куда-то ушел.

Начался сильный дождь. Капли барабанили по крыше. Дадли шмыгнул носом.

— Сегодня понедельник, — запричитал он. — Сегодня вечером показывают шоу великого Умберто. Я хочу, чтобы мы остановились где-нибудь, где есть телевизор.

"Значит, сегодня понедельник", — подумал про себя я, вспоминая кое о чем. Если сегодня был понедельник-а в этом Дадли можно было доверять, он всегда знал, какой сегодня день, благодаря телевизионной программе, — значит, завтра, во вторник, мне исполнится одиннадцать лет. Конечно, нельзя сказать, что у меня были веселые дни рождения, -например, в прошлом году Дурсли подарили мне вешалку для куртки и пару старых носков дяди из секонд хенда. Так что и в этом году от дня рождения ничего особенного ждать не стоило. Но все же не каждую неделю тебе исполняется одиннадцать.

Дядя Вернон вернулся к машине, по лицу его блуждала непонятная улыбка. В руках он держал длинный сверток, и когда тетя Петунья спросила, что это он там купил, он ничего не ответил.

— Я нашел превосходное место! — объявил дядя Вернон. — Пошли! Все вон из машины!

На улице было очень холодно. Дядя Вернон указал пальцем на огромную скалу посреди моря. На вершине скалы приютилась самая убогая хижина, какую только можно было представить. Понятно, что ни о каком телевизоре не могло быть и речи.

— Сегодня вечером обещают шторм! — радостно сообщил дядя Вернон, хлопнув в ладоши.-А этот, джентльмен любезно согласился одолжить нам свою лодку.

Дядя Вернон кивнул на семенящего к нам беззубого старика, который злорадно ухмылялся, показывая на старую лодку, прыгающую на серых, отливающих сталью волнах.

— Я уже запасся кое-какой провизией, — произнес дядя Вернон. — Так что теперь — все на борт!

В лодке было еще холоднее, чем на берегу. Ледяные брызги и капли дождя забирались за шиворот, а арктический ветер хлестал в лицо. Казалось, что прошло несколько часов, прежде чем мы доплыли до скалы, а там дядя Вернон, поскальзываясь на камнях и с трудом удерживая равновесие, повел нас к покосившемуся домику.

Внутри был настоящий кошмар — сильно пахло морскими водорослями, сквозь дыры в деревянных стенах внутрь с воем врывался ветер, а камин был отсыревшим и пустым. Вдобавок ко всему в домике было лишь две комнаты.

Приобретенная дядей Верноном провизия поразила всех — четыре пакетика чипсов и четыре банана. После еды — если это можно было назвать едой — дядя Вернон попытался разжечь огонь с помощью пакетиков из-под чипсов, но те не желали загораться и просто съежились, заполнив комнату едким дымом.

— Надо было забрать из гостиницы все эти письма — вот бы они сейчас пригодились, — весело заметил дядя Вернон.

Дядя пребывал в очень хорошем настроении. Очевидно, он решил, что из-за шторма до них никто не доберется, так что писем больше не будет. Я в глубине души был с ним согласен, хотя меня эта мысль совершенно не радовала.

Как только стемнело, начался обещанный шторм. Брызги высоких волн стучали в стены домика, а усиливающийся ветер неистово ломился в грязные окна. Тетя Петунья нашла в углу одной из комнат покрытые плесенью одеяла и устроила Дадли постель на изъеденной молью софе. Они с дядей Верноном ушли во вторую комнату, где стояла огромная продавленная кровать, а Гарри пришлось улечься на пол, накрывшись самым тонким и самым рваным одеялом.

Ураган крепчал и становился все яростнее, а я не мог заснуть. Я поеживался от холода и переворачивался с боку на бок, стараясь устроиться поудобнее, а в животе у меня урчало от голода. Дадли захрапел, но его храп заглушали низкие раскаты грома: началась гроза.

У Дадли были часы со светящимся циферблатом, и когда его жирная рука выскользнула из-под одеяла и повисла над полом, я увидел, что через десять минут мне исполнится одиннадцать лет. Я лежал и смотрел, как бегает по кругу секундная стрелка, приближая мой день рождения, и спрашивал себя, вспомнят ли Дурсли об этой дате. Но еще больше меня интересовало, где сейчас был тот, кто посылал мне письма.

До начала следующего дня оставалось пять минут. Я отчетливо услышал, как снаружи что-то заскрипело. Мне хотелось верить, что крыша домика выдержит атаку дождя и ветра и не провалится внутрь, хотя, возможно, так стало бы теплее — все равно хуже, чем сейчас, быть уже не могло.

Часы Дадли показывали без четырех двенадцать. Я подумал, что, когда мы вернемся на Тисовую улицу, вполне возможно, в доме будет столько писем, что мне удастся стащить хотя бы одно.

Без трех двенадцать. Снаружи раздался непонятный звук, словно море громко хлестнуло по скале. А еще через минуту до меня донесся громкий треск — наверное, это упал в море большой камень.

Еще одна минута, и наступит день моего рождения. Тридцать секунд... двадцать... десять... девять... Может, имеет смысл разбудить Дадли, просто для того что-бы его позлить? Три секунды... две... одна...

БУМ!

Хижина задрожала, я резко сел на полу, глядя на дверь. За ней кто-то стоял и громко стучал, требуя, чтобы его впустили. Но кто?

Предыдущая глава

↓ Содержание ↓