Сказы Заброшенных Застав

Замёрз и чует, что сил уж нет — стал в мыслях с женой да детками прощаться, как вдруг — видит сквозь снежную круговерть: огни. Мерцают. Будто станичные окна. Обрадовался. Побрёл к огням.

Станица как станица: мазанки белые, занесённые, дымки из труб стелются. Подошёл к крайней хате, в окне свет, постучал обледенелой рукавицей. Вышла женщина, не старая, не молодая, лицо спокойное да приветливое.

— Заходи, зазябший, погрейся. — говорит голосом тихим, без печали и радости.

Вошел.

Тепло.

Печь горит.

Пахнет хлебом свежим да борщём наваристым.

Отогрела его, накормила да спать уложили.

Поутру предложила припасов да коня дать, чтобы в путь мог тот вольный человек отправиться.

А пурга меж тем не утихла — лишь сильнее ярится.

Попросил человек ещё остаться.

Согласилась добра женщина.

На второй день тоже само было.

И лишь на третий, когда пурга поутихла, покинул вольный дом тот и станицу, благодаря за жизни спасение, за коня и припас.

Обещался вернуться с благодарностью-гостинцами да отказ получил.

Въехал тот вольный человек в свою станицу.

Едет, дивится: и улицы вроде те, да не те, хат новых много стало, а народ не узнать-не признать — всё лица новые.

К своему куреню подходит. А на крыльце с коромыслом возится старуха седая. Глянула на него, глаза вытаращила, руки к лицу прижала:

— Микита... Родной ты мой... Аль это сон? Тебя ж... тебя ж тридцать зим как в степи без вести пропащим считают.

Тут его, как обухом, по темени.

Опустился он на снег у родного крыльца, встать не может.

Знают у нас про станицу эту.

На картах её нет, в реестрах не числится.

Стоит она на самой грани.

Туда, бывает, выходят те, кого степь съесть хотела.

Приют им станица даёт, тепло, хлеб живой.

Но плата за то немалая. Каждый день там за десять здешних идёт.

Вот и думай, княжич молодой, — что оно лучше в степи сгинуть или в дом вернуться, что тебя позабыл.

Сказ о колечке для императрицы

А было сие, молодой княжич, при матушке-государыне Катерине Алексевне, что сейчас Великой зовётся.

Сидела она в Петербурге каменном, в золоте да бархатах. Пиры вершила, законы писала руками своих советников да фаворитов-наушников.

А государству, как водится, ширь да порядок надобен.

Пришли к ней сановники, дьяки приказные, говорят:

— На Югах необъятных, матушка, народ живёт особливый. Землю пашут государственные, сабли носят, а в реестрах числятся спустя рукава. Вольничают. Непорядок. Надобно их, как прочих хлебопашцев, к земле приписать, в оклад ввести, атаманов над ними монаршией рукою поставить, чтоб отчёты знали да подати платили исправно, без обману.

По сути-то, значит, наших, людей вольных, в крепость, в неволю тихую, обратить задумали.

Услыхала то императрица Катерине Алексевне — в раздумье впала.

Дело казённое, государственное, посему — нужное, да махнула рукой, дозволяя:

— Быть посему. Указ изготовить.

А там как раз на её именины пир горой затеяли.

Со всех волостей лицедеи, скоморохи да песенники съехались, потешать государыню. Среди них был один, Васькой звали. Родом он был с наших краёв, душа в нём — ветер степной, воля — неукротимая. Дошла до него весть про указ затевающийся — что нож острый в сердце воткнули. Видит — бояре пируют, смеются, а императрица в конце стола, словно солнце, восседает, указ тот уж позабыт — иные заботы и думы в голове монаршей.

И поднялась в Ваське та ярость, что смерти не боится. Не стерпела душа вольная, что из братов его рабов сделать задумали. В самый разгул веселья, он — прыг-скок! — да в один миг на стол императорский дубовый!

Загремела посуда, застыли бояре, стражи рукояти сабель сжали.

А Васька колесом прошёл по скатерти персидской мимо яств заморских, прямо к самой имениннице. Схватил со стола перед государыней нож серебряный, тонкий, изящный, что для фруктов иноземных лежал. Глянул на императрицу, на Катерину Алексевну, а в очах её и молния гнева, и искра любопытства: мол, что за буян таков?

И начал он нож тот в руках у него плескаться, будто рыбка-малёк, пойманная. Затянул Васька песню старинную, плавную, про речки наши степные, про волюшку, про людей, про наших. И под ту песню, на глазах у всего света, стала рыбка серебряная — нож форму свою менять. Не ломал Васька его, не коверкал — он волю свою в то дело вкладывал. Гнул, крутил, ладонью выравнивал, будто глину мокрую. И стало послушно серебро, мягче воска, покорно воле человеческой, воле вольной.

И обратился нож кольцом.

Простым, без затей.

Притихла палата, будто вымерла.

Протянул Васька императрице-матушке кольцо, поклонился не по-холопски, а по-вольному, с достоинством, и положил это кольцо ей прямо на ладонь белую, перед чаркой хрустальной.

— Прими, матушка-государыня, дар от человека вольного — кольцо простое. Круглое оно как свет белый и как у света белого да воли — нет у него ни начала, ни конца.

Взглянула Катерина Алексевна на кольцо.

На скомороха загорелого.

На рожи бледные сановников.

А потом взяла, надела серебряное колечко на палец свой.

Подняла руку — и весь народ увидел.

— Указ, — изрекла она тихо, но так, что в каждом углу отозвалось, — отставить. Не быть вольному люду в крепости.

И с тех пор, молодой княжич, хоть начальство над нами и было, хоть законы менялись, но той петли крепостной на нашей шее вольной не затянулось, а кольцо то серебряное императрица-матушка наша Катерина Алексевна своему наследнику передала — как память о том, что есть на свете то, что ни купить, ни приказать, ни отнять нельзя.

Сказ о том, как поминки Грицько Бурьяна справляли

Не к ночи мой сказ, да не малец ты, молодой княжич, поэтому слушай уж.

Сидели наши люди, люди вольные, в курене после тяжкого дела — похоронили хлопцев славных, в сече степняками посечённых-порубленных. Только смолкли наши думы — а дверь скрыпнула без стука.

Входит Грицько Бурьян — весной прошлой в полон уведённый.

Смотрим — и кровь в жилах в лёд обратилась.

Как есть — Грицько Бурьян: поступь медвежья, шрам над бровью, от шашки остался, глаза — два углинка чёрных, горят. Скинул бурку, поздоровался голосом тем самым:

— Заждались, чи шо?

И к столу идёт.

Только ум шашки острее у людей вольных.

Первое: вошёл без оклика, хоть это не в обычае у живых. Другое: глянул я исподлобья на пол у печи — а от него, от гостя, тени нету. Совсем. Будто солнце его не признаёт, а только огонь наш, курный, на него глядит. И тревога, как гадюка подколодная, под сердце заползла.

Сидит он меж нами, байки старые травит, про набеги вспоминает — всё верно гутарит, всё знает

Позвали мы его ужинать — бабы солянку, с дымком, на стол поставили. А он ложку в руки взял, покрутил-покрутил да так и положил.

— Не дюже я голоден. — отмахнулся.

От общей чарки горилки отпил — и то, пригубил лишь, будто вода ему полынная показалась. Живой вольный от братского котла не откажется, а от хлеба-соли — и подавно. Поняли мы — сгинул наш Бурьян в стороне чужой, а душа его неприкаянная, "навья" это самая, домой воротилася.

Старый дед Щербатый, что в углу молчал, на меня взглядом тяжёлым, как свинец, ткнул.

Понял я.

И встал я тогда и голосом громким, нараспев, чтобы вся нечисть подпольная слышала, сказал:

— Завтра, как первые петухи, справим ещё одни помины. По всей строгости, по обычаю. И ты, друг Грицько Бурьян, приходи, а пока посидим, погутарим. Дела былые вспомним.

А наутро, как сказал, так и сделали.

Поставили на стол кутью с мёдом, блины на блюде. И отдельно для Грицько Бурьяна. Но не просто так. Опрокинули чару вверх дном — чтоб не пил. Ложку и нож — крест-накрест поверх тарелки — чтоб не ел. А сверху — горбушку чёрного хлеба, да щепотку соли на него — покойнику на дорогу в иной мир.

Вошел он, наш Грицько Бурьян, в курень. Уселся за стол на место указанное, да увидел ту чару опрокинутую, что только покойнику ставят. Лицо его, живое лицо Грицька, стало будто восковое, глаза в пустоту смотрят, в пропасть. Понял. Понял, что место его здесь, среди живых, занято памятью, что смерть его признана и может он свет белый покинуть.

Посмотрел он на нас долгим, тихим взглядом.

Не то с укором, не то с благодарностью.

А потом повернулся и пошёл к двери.

Не открыл он её, а словно дымом растаял в луче скупого утреннего солнца.

Только холодком от того места потянуло, как из погреба, да петух на заборе, на зорьке, прокричал трижды — отгоняя.

Вот такая бывальщина.

Жуткая. Но правдивая.

А тебе, молодой княжич, наука — мало страха страшнее, чем мертвяк о смерти своей не ведающий да меж нас, меж живых, бродючий.

И что б помнил ты, молодой княжич, — коли придёт кто без тени, так не гони его криком, не пугай железом.

Пригласи его на его же поминки, да покажи ему опрокинутую чару. Пусть видит, что путь его в мир живых — окончен, и возвращается туда, где ему положено быть. А нам, живым, — помнить да по усопшим тризну править, честно, по-людски, чтобы душа их не скиталась меж мирами, а покой обрела.

Сказ о бесе, что в кости проигрался

Слыхал я, от людей слыхал, про вольного одного. Захарко Беспалый его звали. Был казак лихой, удалой, да нрав — что порох в запале: вспыхнет — и свету белого не взвидишь. А более всего любил он в "бабки" играть, в кости барановьи. Играл и с нашими, с вольными, и с иногородними, а уж как хмель в голову ударял — так ему и бес не брат.

И случилось раз, после великого праздника, заночевал Захарко в буераке один, под звёздами. Вытащил кости, да с тоски ли, с удали ли, крикнул во тьму:

— Эй, нечистая сила! Аль и тебе, рогатому, костей не на что поставить?

И вышел из мрака, из-под корня вербового, бес. Не велик, ростом с подростка, рожки кривые, хвостик плетью.

— А что ж, — говорит сиплым голосом, — сыграем. Только ставка — не гроши. Мне твои гроши ни к бесу не сдались. Четыре года службы. Кто проиграет — тому и служить.

Захарко пьяной храбростью вздыбился:

— Давай!

Кинули кости.

И вышло так, что бес проиграл. Совсем. Со всей своей бесовской удачей.

Пришлось тому бесу, скрипя зубами, в холопы к Захарке идти. Отбывать срок.

И пошла служба бесова.

Сперва на него, как на диковинку, смотрели: бегает, хвостом поджимает, работу справляет. А работал он, надо признать, не в пример усерднее иных. И умён был до жути: подскажет, как скот от падежа уберечь, как хлеб в закромах от сырости сохранить. Горилку любил, да и сало уплетал за обе щеки — точь-в-точь наш брат.

К концу первого года уже ему скотину на выпас доверяли.

К третьему году он у Захарки не работником был, а правой рукой. И не только у него — у всего хутора. Все к нему за советом шли. Бес-советник, понимаешь ли. И доверие к нему выросло такое, что не всякому человеку снилося.

Настал и четвёртый год.

Последний день отходит.

Проснулись хуторяне утром — тишина.

Не слышно привычного стука, беготни.

Вышли — пусто.

Амбары — пусты.

Скотина — вся, до последней овцы, пропала.

И беса — след простыл.

Только на пороге у Захаркиной хаты лежали те самые кости, в которые они четыре года назад играли.

Собрались мужики, стоят, молчат.

Кулаки сжаты, а бить-то кого? Себя, что ли? Кого винить-то? Беса? Так он свою службу честно, по уговору, отработал. А уж как отработал — это его, бесовская, работа была.

Вот так-то, молодой княжич, не думай, что ты беса за хвост поймал, коли не ведаешь, — какую он с тобой игру затеял. Смотри не на первую кость, что кинута, а на ту, что он тебе под ноги на последнем году подкинуть может. Оно-то, может, и не ты его в кабалу взял, а он тебя, да весь твой род.

Сила бесовская ведь не в рогах, не в хвосте, не в чудесах его.

А в расчёте его тонком.

Да в твоём недосмотре.

Да в глупости... и в гордости твоих...

Сказ о суженой с того света

Жил у нас хлопец один — Остап Чигирь.

Парень хоть куда, лихой на коне, работящий в поле, да только счастья в любви ему не судил ему Бог. Отшила его девка, на которой душа изболелась. И напала на него тоска чёрная, как осенняя ночь в степи, — свет белый не мил.

А тут как раз день его рождения настал, именины. Сидит он за столом один, с полуштофом горькой правды, а друзья-товарищи вокруг обступили:

— Ну що ж ты, Остап, все один? Пора б вже и жёнку сыскать!

А ему каждое слово — что ножиком по нутру. И с горя, а может, с удали, хватил он чару, грохнул кулачищем по дубовому столу да как гаркнет на всю хату:

— Та женусь я на первой, кто в оконце постучится — нехай буде, что буде!

Посмеялись, побалакали, разошлись.

Ночь настала — тихая, степная, только сверчок запечный поскрипывает. Лёг Остап, да сном тяжким забылся.

Только заснув — чует — стук.

Тихенький такой, будто сова клювом в стекло.

Не придал значения.

А стук опять, яснее: тук, тук, тук.

Поднялся он, сердце вдруг заныло без вины. Подошёл к окну, занавеску отдернул...

И душа в пятки ушла.

За стеклом — дивчина стоит. Вся в белом, в подвенечном убору, фата длинная, до земли. А лицо — светлее месячного сияния, бледное-пребледное, очи великие, тёмные, как два колодца. И смотрит прямо на него, не мигая.

Окаменел Остап. А рука сама тянется, щеколду откидывает. Открыл окно, а от девчины тиною речной да студенем могильним потянуло.

— Что надобно? — выдавил Остап.

— Сам покликав. — голос у неё тонкий, звенящий, будто ручей. — Отпустил меня дедко Речной, хоровод девиц-утопленниц покинуть-оставить дозволил — вот я и явилася.

Пошёл холодный пот у Остапа по спине. Страх его сковал. Но что тут сделать? Слово дал. Отказаться — весь род опозорить, самому в очах людей и в своих ниже трави упасти.

— Так пошли — оженимся. — чубом свои тряхнул Остап да под руку невесту-утопленницу взял.

Пошли они тёмной улицей к храму.

Она — слева, не шагает, а будто плыве, платье по земле не шуршит.

И луна им солнцем светит — дорогу звёзды торят.

А у храма священник в окружении нечисти разной незванной-неназванной, да самым дедом Речным возглавленной.

Так вошли они в храм.

А так меж нечисти и люди вольные сидят да принарядились-улыбаются, будто и не видят вовсе, что деется.

Начался обряд.

А как дал Остап согласие своё, так потеплела рука жены его законной, да румянец щекам вернулся.

И не упопленица уж рядом с ним стоит — краще ясного сонця дивчина с ним стоит! Очи синие, як небо посля грозы, коса руса до пояса. Живая! Теплая!

С той поры зажили они душа в душу. Детей народили крепких. Любовь у них велика была, а Остап больше слов на ветер не бросал — всё больше жену свою умницу слушал.

И ты, молодой княжич, за словами следи-послеживай — не знаешь какой отклик-окрик вызовут.

Сказ о каше из топора