Герой Кандагара 2

Теперь оставалась самая опасная часть... Добраться до квартиры. Подъезд в такой час был идеальной ловушкой: бетонная клетка с единственным выходом. Я приоткрыл тяжелую дверь беззвучно и замер, прислушиваясь.

Тишина... Двинулся по лестнице, ступая на носок и перенося вес с неестественной, кошачьей медлительностью, каждую секунду готовый сорваться либо вверх, либо вниз в быстром прыжке.

Облегчённо выдохнул я только у своей двери, когда щёлкнул замок, и я буквально ввалился в тёмную прихожую, прислонившись спиной к стене коридора.

Всё... Сегодня я в безопасности. Но с этой ночи мне, как лётчику-истребителю во Второй мировой, придётся постоянно крутить головой, вглядываясь в каждую тень, проверяя хвосты и чувствуя спиной невидимый прицел.

На следующее утро, едва рассвело, я побежал тренироваться в посадку. Тренировка с утра в воскресенье — дело святое. Нужно набирать форму. Но не для того, чтобы быковать и ломать челюсти. Быкование ведёт прямиком за решётку: понтанулся... Один удар, и не успеешь опомниться, как окажешься в камере с пожизненным клеймом.

Форма нужна для защиты. Чистой, быстрой и без лишнего шума.

После тренировки, весь в мыле и с чётким умом, вернулся в каменные джунгли своего района. Я петлял по дворам, делая ложные заходы в магазины, засекая машины у подъездов.

Вычислял слежку.

Ничего. Тишина. Пустота. Что было даже тревожнее.

Дома, остыв под душем, я натянул свой неприметный камуфляж. Простые серые спортивки, светлую футболку без принтов и усиленные кеды. В таком виде раствориться в толпе проще простого.

Пора было наведать Бугра.

Прикупив по дороге две бутылки лимонада Буратино и полкило песочного печенья в прозрачном пакете, я свернул к территории больницы.

Травматология встретила меня коктейлем запахов — йод, хлорка и молочного с завтрака. Мир белых халатов, скрипучих тележек и пациентов в светло-синих больничных пижамах. Здесь тоже была своя суровая униформа.

В отделении я направился к столу дежурной медсестры. За ним, склонившись над журналом, сидела симпатичная женщина. Черноволосая, с волосами, собранными в тугой узел, открывавшим строгую линию шеи. Она что-то выводила шариковой ручкой, и в момент моего подхода подняла глаза.

Это было мгновенное, как вспышка, впечатление: лицо не мягкое, а собранное, с высокими скулами и тёмными, очень внимательными глазами, в которых сейчас читалась обыденность. Взгляд, который за секунду сканирует и фиксирует — возраст, состояние, намерения. Она из тех женщин, на которых внимание зацикливается не из-за красоты, а из-за этой молчаливой, плотной энергии и собранности.

— Добрый день! Знал бы, что тут такая женщина, цветы бы принёс!

— Молод ты ещё цветы мне носить! — снисходительно сказала она, и приветливо улыбнулась.

— Бугров в какой палате лежит? — спросил я, намеренно делая голос светлым и приветливым.

— В седьмой, — ответила она, уже опуская глаза к бумагам. Голос был ровным, без суеты. — Халат на вешалке возьми...

Накинув на плечи отдающий стиркой халат, я быстро нашёл дверь с жестяной цифрой семь. Постучал костяшками и, не дожидаясь ответа, приоткрыл, заглянув внутрь.

Бугор лежал в четырёхместной палате, накрытый до пояса простынёй. Три другие койки были расстелены, но пустые, что говорило о том, что тут обитателей полный комплект, но они сейчас где-то гуляют.

Увидев меня, он медленно повернул голову. Его лицо было немного бледное, но улыбка осталась прежней. Широкой, пугающей в своей зловещей наглости.

— Здарова! — я поднял руку в коротком жесте, заходя и притворяя дверь. Пакет с гостинцем шлёпнулся на тумбочку, где уже красовались шоколадка Алёнка и пачка кукурузных хлопьев. Тех самых, что мы называли пластивцами за их тонкие, хрустящие пластинки.

Я по-мужски сжал его протянутую ладонь обратным хватом, как здороваются с лежачим по-дружески. Придвинул скрипящий стул и присел, локтями упершись в колени.

— Как ты? Нога нормально работает?

— А чего ей будет? Рана заживёт и всё!

— Да мало ли... Глубокое ножевое может нервы повредить.

— Да не... Доктор осматривал, сказал, что будет как новенькая! Батя тут всех на уши поднял. Директор Красной звезды заведующему больницей наяривал. Он сам лично прибегал.

— Да... — подвёл я итог. — Если бы меня положили, кроме нянечки с уткой никто бы и не прибежал. И то после того, как бы поорал пару минут.

— Ну а ты как? — участливо спросил Бугор. — Артапед тебя ещё не перестревал?

— Не бей по больному. Не знаю даже, что и будет. Я против него не потяну.

— Если что, самое главное не связывайся с ним биться на руках. Сразу на сближение и кидайся сходу в борьбу. У тебя мощи хватит его опрокинуть.

— Легко сказать... — я вздохнул. — Надо ещё будет прорваться сквозь его колотушки. И это если он ещё один будет. А у него кентов хватает.

— Тебя уже опрашивали? — как-то спокойно спросил он.

— Нет ещё...

— За ментов не бойся. Меня уже допросили. Дело на Славика пока шьют за ножевое. Его батя бегает, решает. Он лежит тут тоже в травматологии. Но ты там краями.

— Там-то краями, а вчера меня под домом караулили двое...

— Плохо... — Бугор тяжело вздохнул, и его взгляд, обычно наглый, стал тусклым и усталым. — Батя за тебя и пальцем не шевельнёт. Предки вообще злые, как раздраконенные осы.

— Ага! — фыркнул я. — Поймают меня на улице, кроссовки снимут!

Бугор усмехнулся уголком рта, отчего еле заметный синяк под глазом съёжился.

— Прикинь, тут двое мужиков со мной лежат. Так они вчера варёную курицу из общего холодильника стырили и под винишко в кустах заточили. Вадик, который в углу спит, видел. Но сдавать не хочет.

— Да... уродов везде хватает, — я потёр переносицу, ощущая знакомую тяжесть проблем. Мысль метнулась, как шахматный конь. — А уже кинулись за курицу?

— Да пока нет... Утро же, только отсыпаются. Позже тут будет кипиш — медсёстры взвоют.

— Слушай... а ты их можешь нехило так развести.

— Это как? — Бугор от любопытства аж приподнялся на локте, забыв про боль.

— Я тебе просто анекдот расскажу, вернее схему, а ты сам думай. Тут вариантов, считай, море.

— А что за анекдот? — он придвинулся ближе, и в его глазах загорелся тот самый, знакомый огонёк любознательного пацана.

— В общем, лежат в палате мужики. Питание диетическое, калорий не хватает. Один, самый воровитый, начал по тумбочкам шарить. Нашёл у соседа кусок сала, хороший, с прожилкой. Ну, они его втихаря и заточили.

— И чё? — Бугор уже начал терять интерес, ожидая привычной развязки.

— А потом приходит хозяин, начинает шарить у себя в тумбочке. И спрашивает таким растерянным голосом:

— Мужики! Сало никто из моей тумбочки не брал? А то мне доктор сказал каждые четыре часа ним задницу протирать! А оно исчезло!

Бугор замер, его мозг явно щёлкнул, как затвор.

— И тут один вскакивает с койки и орёт другому:

— Я же тебе говорил, дерьмом воняет! А ты мне: хавай, дурак, копчёное!

Бугор закатился хриплым, сдавленным смехом, аж схватился за бок, где была рана, но остановиться не мог.

— Ох, сволочи... Надо подумать, как их насчёт этой курицы подколоть, пока кипиша не началось.

— В общем, всё понятненько, — подытожил я, вставая. Внутри клубилась холодная, чёткая ясность. — Проблемы индейцев вождя не колышат. Придётся мне всё разруливать самому. Как всегда!

Я поднялся, костяшки слегка хрустнули, когда я протянул ему руку для прощания крепко, по-своему.

— Ладно... выздоравливай, братан. Ещё зайду.

— Выйду отсюда... чем смогу, помогу, — он сжал мою ладонь так, что кости хрустнули, но в этом было не бахвальство, а обещание. — Спасибо за гостинец, серьёзно.

Когда я вернулся домой, едва переступив порог, отчим, будто ждал меня за дверью, выдал с порога, не глядя:

— Ты где шлялся? Участковый приходил. Сказал, чтобы ты на пять часов был на опорном. Говорит, допросить тебя надо.

— Ясно! — пройдя на балкон, я уселся на подоконник и уставился на соседний двор.

Участковый наш, дядя Коля, был человеком уже пожилым. Старше моей матери лет на семь, не меньше. Эдакий полнолицый, основательный мужчина, который, казалось, навсегда осел и расплылся в своей милицейской форме. От него всегда пахло едкими мятными леденцами Взлётные, в народе именуемые взрыв сладкий, которые он очень любил.

До того, как мать сошлась с отчимом, дядя Коля исправно, с педантичностью следователя, подбивал к ней клинья. Я как-то спросил у неё напрямки:

— Ма... вроде мужик нормальный. Не бухает, при должности. Чего ты его игноришь?

Она тогда лишь плечом повела, даже не отрываясь от погрузки каши в тарелку:

— Зачем он мне нужен-то?

Позже я всё понял. Как-то в нашей квартире собралась гулянка, и он, по старому знакомству, заглянул. Соседка тётя Галя, его сестра и главная сваха на районе, всё норовила его за мать засватать.

Я, чтобы избежать этой пьесы, разговорился с ним о чём-то отвлечённом — о еде. И он, размякший и довольный, выдал своё кредо:

— Я, Вова, лишь один борщ ем. Тот, который только сам готовлю.

Я не удержался, ткнул тогда в самую суть:

— Дядь Коль... Ну а жена вам на кой тогда, собственно?

Картинки будущего, где он стал бы моим отчимом, в голове складывались самые унылые.

Последние дни Витёк звонил несколько раз, и Андрюха тоже, но мне было не до них. Стадионные турники и брусья отошли на второй план. Сейчас главный опорный пункт был первой задачей.

Кабинет участкового находился на первом этаже старой пятиэтажки. Я вошёл в подъезд в условленное время. Толкнул покрашенную масляной краской дверь с потёртой табличкой: Опорный пункт милиции.

Внутри не было никаких изысков. Суровая канцелярская реальность: на окнах вились белые узоры решёток, отбрасывающие на пол причудливые тени. Два лакированных канцелярских стола, несколько таких же стульев. И единственный признак серьёзности — крепкий, довольно увесистый сейф в углу на железной подставке, прикрученной к полу.

Дядя Коля сидел за столом без кителя, в расстёгнутой форменной рубашке. Он что-то усердно и быстро писал. Его китель с майорскими погонами аккуратно висел на стенной вешалке, как броня, снятая на время затишья.

— Ааа... — протянул он, взглянув на меня. — Пришёл хулиган!

— Здрасте, дядь Коль! А чего это я хулиган?

— А что ты на дискотеке устроил? Вот если бы мать твоя не выпендривалась, был бы я твоим отчимом... Похулиганил бы ты у меня! — Он показал мне сжатый пухлый кулак, что только улыбнуло.

Он достал чистый лист и начал писать шапку документа.

— Отчество как твоё?

— Викторович...

— Короче! — он стукнул плашмя ручкой по столу. — Рассказывай всё как на духу! Иначе пойдёшь на зону по бакланке! В общественном месте такое устроить!

— Дядь Коль! Хулиганки там не было. Матов не звучало, к посторонним никто не приставал. Так что не прокатит бакланка. А так всю правду поведаю конечно.

В общем, рассказал всё как было, там ведь были десятки свидетелей. Пояснил, что просто обезвредил человека с ножом. Он записывал, задавая наводящие вопросы.

— А из-за чего драка-то началась?

— Я не знаю... — начал было я, но мои слова утонули в грохоте.

Дверь опорного пункта с силой распахнулась, ударившись об стену, и в комнату, словно подброшенный порывом ветра, влетел небольшой, вертлявый мужичок лет тридцати. Чёрные волосы давно немытые и всклокоченные. Заношенные тёмные штаны и серая рубаха делали вид запущенным. Он был в изрядном, уже разваливающемся подпитии. Шатался на месте, но глаза его блестели лихорадочной, пьяной уверенностью.

За ним, заполняя собой проём, ввалился капитан. В его руке, как трофей, болталась пузатая, бутылка портвейна тёмно-рубинового цвета. Капитана делала солидной не столько форма, сколько оснастка: широкая, лакированная портупея и массивная, оттягивающая ремень кобура с пистолетом на правом боку. Он был не просто милиционером, а хозяином этого квадратного метра советской законности.

— Серёжа! — рявкнул капитан так, что пьяный съёжился, будто его ударили. — Я могу тебя прямо щас в вытрезвитель доставить!

— Да я чо! — мужичок сделал шаг назад, заплетаясь языком, но с пьяной убеждённостью в голосе. — Я ж домой шёл! Кратчайшим путём!

— Да ты вообще оборзел! — капитан двинулся вперёд, и пьяница инстинктивно попятился к стене. — Возле опорного пункта в таком виде рассекать! Да ещё и с этим! — Он с тяжёлым, обвиняющим стуком поставил бутылку на край стола дяди Коли. Портвейн внутри забултыхался, как живой. — В общем, протокол на тебя составлю! Нарушение общественного порядка!

— Да составляй! — с неожиданным вызовом буркнул Серёжа, но его взгляд уже не был дерзким. Он прилип к бутылке с таким отрешённым, почти физическим страданием, будто прощался с самым дорогим в жизни. — Бомбу только отдай... Она ж не виновата.

— Я тебе сейчас дам бомбу! — капитан ткнул пальцем в воздух перед его носом. — Если ты такой в таком виде попадёшься на моём районе, поедешь в вытрезвитель, и не отмажешься! А можешь поехать и сейчас, мне не сложно!

Давление в комнате стало таким, что его можно было потрогать. Серёжа обмяк, вся его пьяная бравада испарилась, оставив лишь усталое смирение.

— Да я понял... — пробормотал он, кинув на пузатую бутылку последний, полный безнадёжной тоски взгляд. Потом развернулся и, словно призрак, испарился за дверью, оставив после себя лишь чувство неловкости.

— Ох и кадр! — капитан уселся на край стола, сгрёб в ладонь бутылку и поднял её к свету, будто рассматривал трофейную гранату. — Креплёный портвешок, с осадком. И где только в такое тяжёлое для страны время достал?

Он протянул бутылку дяде Коле.

— На, сохрани этот трофейный конфискат!

Дядя Коля быстро засунул бутылку в глубокий ящик стола, захлопнув дверцу.

— Да уже изучил я его, этого Серёжу... — вздохнул он, потирая переносицу. — А ты в курсе, за что он три года оттарабанил?

— Откуда? Это же твой участок! — капитан хмыкнул. — Ты мне потом данные на него дашь для протокола.

— Представляешь, — дядя Коля придвинулся, и в его голосе зазвучала смесь осуждения и неподдельного изумления, — он как-то вечером гулял в забуханой компании, ну... залез на памятник и наложил прямо на самую макушку ему!

— Ха! — капитан фыркнул, и его солидность на секунду треснула. Он снова плюхнулся на стол, размашисто жестикулируя. — А как же он, интересно, умудрился туда умоститься? Я представляю эту картину!

— Какая разница, как умостился! — отмахнулся дядя Коля, но сам не мог сдержать ухмылки. — За это чудачество три года и получил. Вот так, по дурной голове, зону топтал!

Он вдруг вспомнил, что я здесь, мельком глянул на меня, но поток воспоминаний было уже не остановить. И он продолжил...

— А вот осенью наши раз по Талговке ехали... — дядя Коля откинулся на стуле, и его глаза замутились воспоминанием. — Ночь, темнота хоть глаз выколи, ветрище ноябрьский. А Серёжа этот стоит на остановке в одних семейках, и голосует! Совсем один, как дурак пьяный. Стоит и машет, такси в степи ловит. Зацепили его, естественно. В вытрезвителе отогрели. Спросили — живёт за десять километров! А он в чистом поле, в посёлке, босиком! Представляешь?