Туристы

Примерно посередине маршрута мы и пообедали, а заодно немного передохнули. На всякий случай контора выделила микроавтобус, но мы им воспользовались только в конце прогулки, чтобы доехать до городского аэропорта.

Конечно, от довоенной застройки центра Новосибирска очень мало что осталось. Но в Темные Века Новосибирск был столицей Северной губернии Азиатского протектората. Небоскребы папуасы строить не могли, но многоэтажек и высоток строили немало, и примерно в соответствии с довоенным зонированием.

Когда, после победы в Войне за Независимость, стали входить в моду личные флаеры, оказалось, что застройка центра для них совершенно не приспособлена. Конечно, во дворах и на крышах много вертолетных площадок. Потом начали строить многоэтажные парковки с лифтами, как на авианосцах, подземные или на верхних этажах высоток. Но, как ясно из названия, сесть на эту площадку может только вертолет или самолет вертикального взлета, да еще и с ограничениями по массе. Аппарат, способный без дозаправки довезти пять пассажиров с вещами до Усть-Коксы, тут не посадишь.

А взлетно-посадочную полосу, даже пригодную только для легкой авиации, приткнуть совершенно некуда. Для захода на посадку не только высотки, но и девятиэтажки серьезная проблема, а за зеленые зоны горожане сражаются отчаянно.

Городских аэропортов в Новосибирске несколько. Наш, на Ключ-Камышенском плато, не самый близкий к центру, но самый подходящий нам по направлению.

В аэропорту нас ждал не очень приятный сюрприз. Наш микроавтобус встретила целая делегация, двое в форме воздушной полиции и один обычный полицейский. Они предъявили судебный ордер, где говорилось, что !ркч необходимо надеть прибор, оповещающий Управление Воздушного Движения о попытке взлететь. И что ее будут штрафовать за полеты, а после трех штрафов депортируют.

В посольстве нас об этом не предупредили, но оказалось, что она могла летать. Самостоятельно, без всяких аппаратов. И даже продемонстрировала это, взлетев на тридцать сантиметров и развернувшись на 360 градусов в воздухе.

Вообще-то она работала двигателем космического корабля, или, как это называют арахноиды, "пилотом". И могла в одиночку посадить на планету или вывести на орбиту корабль весом до сорока наших тонн, правда ей для этого нужен был аккумулятор энергии. Но на Земле у нее пилотских прав не было, поэтому летать самостоятельно ей было нельзя, даже недалеко и невысоко.

Я, разумеется, спросил, как же мы ее будем возить на самолете. Они сказали, что пилот обязан доложить диспетчеру, что на борту находится !ркч, и они будут следить, чтобы транспондеры прибора и летательного аппарата совпадали.

Рухтрр несколько удивился. Как он сказал, на Валгалле пилоты арахноидских кораблей часто спускаются на планету, но там считается достаточно устно предупредить, что летать нельзя. Потом он предположил, что на Валгалле арахноиды практически не выезжают за пределы Асгарда, поэтому за ними несложно уследить. А тут мы летели в относительно дикие места.

Сама !ркч, что интересно, браслету не удивилась и даже не обиделась. Она сказала, что на Дкз ей тоже запрещено летать самостоятельно, без космического корабля или хотя бы самолета.

Прибор представлял собой обычный транспондер для параплана, но был вставлен в корпус браслета, которые надевают преступникам на домашнем аресте. И сам браслет успели доработать. На место, аналогичное нашей лодыжке, его надевать было бесполезно, его было бы слишком легко снять или он даже мог сам свалиться. Его надели на верхний сустав передней ноги. Я только тогда внимательно рассмотрел анатомию ее ног и понял, что даже не знаю, можно ли назвать эту часть ноги бедром, а сустав коленом.

В самолете обнаружилось еще одно неудобство. Арахноидам кресла поставили неудачно, так что они не могли ничего видеть в иллюминаторы. И обзорные экраны им казались неудобными, с неприспособленной для их глаз цветопередачей. У них был наблюдательный амулет, который они просили повесить где-нибудь снаружи самолета, но у нас не было подходящих креплений, а у них тем более. Но у самолета был обзорный блистер, куда мы этот амулет, в конце концов, и прикрепили.

Я никогда не видел такого трафика в направлении Алтая из Новосибирска. На обе полосы аэродрома была очередь, и радар показывал, что на юг вылетали самолеты из всех остальных аэропортов города, даже из Толмачево. Судя по транспондерам и ливреям, самолеты арендовали по всему полушарию, и частников на трассе было намного больше обычного.

Трасса легкой авиации на Усть-Коксу идет не по прямой, а приблизительно вдоль автодорог. Чтобы, случись чего, спасателям с техникой легче добраться было. До Горно-Алтайска можно также сказать, что она идет над железной дорогой. Тракт и железка на местности часто кажутся далеко друг от друга, но с воздуха видно, что всю дорогу они совсем недалеко.

Маглев на юг идет интересно. Места для строительства эстакады вдоль Турксиба в черте Новосибирска не нашлось, там много узких мест, выемок в холмах, полок по склону горы, да и страдания зеленых зон жителям пришлись бы не по нраву. Ветка на юг уходит с вокзала на север, потом разворачивается и ныряет в туннель. Туннель этот идет глубоко, ниже туннелей метро и русла Ини. Выходит на поверхность трасса южнее Академгородка, на берегу Бердского залива. Некоторое время идет по эстакаде над водой, вдоль реки, и только в Искитиме входит в зону отчуждения железной дороги. По населенным местам, до Тальменки, она идет по эстакаде над путями, а через Среднеобский бор — по земле, по расширению насыпи железной дороги. И только перед Новоалтайском снова забирается на эстакаду. Прямого пути маглева из Новосибирска на Бийск нету. Как и пассажирские поезда до Бийска, летающие поезда заезжают в Барнаул, там разворачиваются и только потом едут в Бийск.

Мы обогнули Барнаул с востока, и вскоре достигли Бийска. Город стоит у слияния Катуни и Бии, места, которое считается началом Оби. В Катуни вода зеленовато-белая, почти непрозрачная, а в Бии она отстаивается в Телецком озере, но потом быстро набирает мути на равнине, так что к слиянию она подходит такой же мутной, только желтой. С самолета видно, что еще десяток километров воды не смешиваются, и даже первый после слияния крупный остров огибают с разных сторон.

Дальше на юг от Бийска начинался Горный Алтай.

Из долин рек, особенно Катуни, северо-западные предгорья Алтая выглядят настоящей горной страной. Ну, может, настоящий альпинист скажет, что не горы это, а просто сопки. Хотя приличные сопки, от уровня реки до вершин бывает и по тысяче метров. Но с вершин этих сопок или с самолета видно, что местность по обоим берегам Катуни довольно плоская, просто река и ее притоки прорезали в ней узкие и глубокие долины и ущелья. Граница между этим не очень ровным плато и Приобской равниной, кстати, довольно резкая, и во многих местах — например, в Белокурихе — выглядит как начало горной страны.

Хотя плато и довольно ровное, но недостаточно для распашки, и воды во многих местах маловато, поэтому с воздуха видно, как неровные многоугольники полей резко превращаются в зеленые луга с перелесками на северных склонах холмов и озерцами в низинах.

Чуйский Тракт, вдоль которого мы летели, идет от Бийска на юг. Когда долина реки сужается, он приближается к Катуни, местами даже идет прямо над берегом.

На коротком участке от гор до слияния с Бией Катунь выглядит солидной равнинной рекой с широкой поймой, множеством островов и стариц и извилистым основным руслом.

По горной долине она течет одним потоком, с относительно редкими и небольшими островами. Только вот сама долина делает немало крутых изгибов. Даже в нижнем течении там немало быстрин и перекатов, а над Чемалом река превращается, без особого преувеличения, в один сплошной порог.

Катунь и многие ее горные притоки берут начало у подножия ледников. Эти ледники и накапливают разносимую ветром пыль, и стачивают горные породы, поэтому в водах рек множество мелких частиц. Если по течению реки, как у Мульты или Бии, есть озера, вода в них отстаивается и становится похожа на обычное описание горной реки, чистой и прозрачной.

Но в Катуни ни одного озера нет, поэтому она гордо несет свою зеленоватую опалесцирующую муть не только до начала Оби, но и до самого Новосибирского водохранилища. Впрочем, под Новосибирском своих источников мути немало. Там лессовые почвы, легко размываемые даже дождями, не говоря уж про весеннее половодье. Так что по всей длине Обь прозрачностью воды не славится.

В ста с небольшим километрах от Бийска, в Усть-Семе, Чуйский тракт пересекает Катунь по мосту и поднимается в горы, на Семинский перевал. Здесь уже начинается собственно горная местность, Семинский и Теректинский хребты. Горы не очень высокие по меркам альпинистов, 2-3 тысячи метров от уровня моря, но на многих вершинах большую часть лета лежат белки, снежники. Впрочем, сейчас, в августе, они почти все уже растаяли.

Как и на равнине, воздушная трасса все еще приблизительно следовала автомобильной. Еще через сто километров, всего через десять минут полета, мы вернулись к Катуни. Здесь тракт возвращался на правый берег реки и вскоре, по долине Чуи, уходил в сторону Монголии. Судя по транспондерам, большая часть воздушного трафика направлялась в том же направлении, в Акташ и Кош-Агач. А мы повернули вдоль Катуни.

При поверхностном взгляде на карту кажется удивительным, что между Чуйским трактом и Тюнгуром нет автомобильной дороги, ведь там всего около сорока километров по прямой или полсотни если считать вдоль реки. Но здесь Катунь проходит через узкое ущелье между Южно-Чуйским и Теректинским хребтами. Как я понимаю, тектонически это один и тот же горный массив, но река разрезала его поперек.

Даже после войны тянуть вдоль этого ущелья дорогу считается невыгодным. Впрочем, сейчас это скорее потому, что из-за распространения самолетов транспортная связность по земле становится менее важна. По этой же причине так и не построили дорогу между Усть-Коксой и Усть-Каменогорском. По карте там тоже выглядит недалеко, и горы не очень высокие, да и туннель пробить в наше время не проблема.

Мы пролетели вдоль ущелья, пересекли линию между самыми высокими точками гор и начали снижаться. Отсюда отлично были видны покрытые ледниками вершины Катунского хребта и, среди них, Белуха, высочайшая гора Алтая.

Тюнгур и Усть-Кокса лежат в широкой Уймонской котловине между предгорьями Катунского и Теректинским хребтом. Почему-то при этих словах мне вспоминается начало песни из какого-то странного довоенного фильма: "Средь дальних гор лежит плато, туда не забредал никто". В Уймонскую котловину, конечно, забредали. Еще в имперское время там жили старообрядцы и кочевали алтайцы. В позднесоветское время и при первой демократии там стал развиваться туризм.

Через Усть-Коксу был самый удобный заезд к Тюнгуру и турбазам на подходах к Белухе. Чуть ниже Тюнгура начинается первый из знаменитых порогов Средней Катуни, пятикилометровый "Аккемский прорыв". Довоенные ассоциации водного туризма присваивали ему пятую категорию сложности. Впрочем, многих это и привлекало. Для любителей чего-то менее экстремального тоже было много мест, где прогуляться. Впрочем, ехать туда было далеко и долго, надо было получать разрешение на въезд в заповедник и подписывать всякие бумаги, а при демократии там еще была пограничная зона, по Катунскому хребту проходила граница с Казахстаном. Поэтому с турбазами нижней Катуни соревноваться по посещаемости никто и не пытался.

В Темные века настали тяжелые времена, для туристов едва ли не в первую очередь. В протекторате даже автомобилей, способных без поломок доехать от Горноалтайска до Усть-Коксы, было немного. Кстати, не в последнюю очередь именно поэтому папуасы вложились в серьезное улучшение транспортной инфраструктуры нижней Катуни, дотянули железнодорожную ветку до Горноалтайска. Но адекватно поддерживать дороги к верховьям реки у них сил не хватало.

Деревни в Уймонской котловине сначала почти совсем обезлюдели, но потом туда начали переселяться разного рода внутренние эмигранты. Сначала "митьки". Протекторат официально держал в Усть-Коксе волостную управу, но митьки инфильтровались в администрацию и уже к середине XXII столетия селились и жили в предгорьях без всякого учета и контроля. В Нижней Мульте в музее под открытым небом сохранили много аутентичных построек того времени. Потом управление у них перехватил Распределенный Фронт, но без конфликтов, и митьков они не щемили.

После войны туризм снова стал расцветать. Статус и границы заповедника примерно сохранились с довоенных времен, поэтому, несмотря на появление частных самолетов, много туристов эта территория все равно принимать не могла. Даже Белуха, хотя и высочайшая гора Алтая, всего 4500 метров. Для любителей слишком серьезно, а для серьезных альпинистов как-то мелковато, переться ради этого в такую даль не каждому придет в голову. Но самоокупаемую индустрию построить удалось, и заповедник на туристах нехило зарабатывает.

Дно котловины почти совсем ровное и, по большей части, распаханное. Русло Катуни тут очень глубокое и узкое, и видно, что под не очень толстым слоем плодородной почвы лежат зубастые скалы. Я читал, в ледниковый период в этой котловине было большое озеро, осадки которого и выровняли дно.

Аэродром для легкой авиации тут был почти всегда, говорят даже до войны. Сейчас его спешно расширили: разровняли, укатали и застелили геотекстилем пашню, соорудили вторую полосу и привезли передвижной диспетчерский пункт. Мы сели на старую полосу, тоже грунтовую, и вырулили на перрон.

Места на летном поле было очень мало. Еще когда мы выгружались, подъехал заправщик. Наш самолет должны были заправить и тут же послать обратно в Новосибирск, не только, чтобы освободить место, но и чтобы привезти еще туристов.

Тысячи людей — в основном, все-таки людей — со всего Известного Космоса съезжались в Усть-Коксу. Места на турбазах и в палаточных лагерях резервировались за много месяцев вперед, последние койки и билеты на вход в заповедник продавали с аукциона за бешеные деньги.

Поля между аэродромом и деревней были заняты палатками, передвижными домиками и всякими ярмарками и развлечениями. Все турбазы и турагентства, да и просто местные жители, из кожи вон лезли, чтобы хотя бы кто-то из гостей захотел приехать еще раз — это могло бы в разы увеличить обычный поток туристов на несколько лет вперед. Да и просто впарить инопланетянам какой-нибудь сувенир вроде залитой эпоксидкой кедровой шишки, туеска с медом или тельняшки с вышитой надписью "Усть-Кокса 3211" было привлекательным бизнесом.

Мы успели зарезервировать место под палатки вблизи от деревни, и это оказалось одно из самых тихих мест. Ближе к горам был рок-фестиваль, ближе к реке — горловое пение (Рухтрр внимательно послушал, спросил, что это, и, услышав ответ, прокомментировал, что не представлял, что люди могут издавать такие звуки). До нас то и другое доходило лишь в виде хаотического, но не особо раздражающего звукового фона.