Ветер Севера. Риверстейн.

Глухим отголоском в памяти всплыло воспоминание о совсем другой осени: мягкой, переливчатой, бронзово-золотой, с яркими всполохами падающих кленовых листьев, пронзительной синевой неба и острыми, пряными запахами прелой травы. И счастье, беззаботное, спокойное, уверенное счастье, словно еще один запах, такой же естественный и понятный, такой же необходимый...

Когда это было? И было ли вообще? Или снова моя голова выдает желаемое за действительное, странную мешанину из снов и фантазий. Но как радостно окунаться в эти сны!

Здесь, в приграничье, такой осени никогда не было. Может, потому что здесь не было кленов? Только ели. Огромные, суровые, стоящие плотной стеной, как суровые колючие стражи, протыкающие острыми макушками хмурое небо.

После холодного лета здесь как-то разом наступала осенняя хмурь, без перехода и подготовки. Беспросветно затягивало тучами небо, и нудный, монотонный дождь выливался на землю грязными, серо-желтыми потоками. В один день развозило дороги, превращая утоптанную колею в глинистое, скользкое и непроходимое месиво, и мы грустно вздыхали: осень.

Поистине, не найти лучшего места для воспитания смирения и долготерпимости!

Я вздохнула, стараясь не упираться опухшим носом в жесткую подушку.

И уснула, как в яму провалилась.

* * *

— Не трогайте меня! Отстаньте! Я не хочууууу!!!

— Ветряна! Да проснись же!

Я вскочила на кровати, поскуливая и бессмысленно размахивая руками. Кажется, попала даже. Рогнеда терла покрасневшую скулу и поглядывала на меня недобро.

— Что случилось? — заикаясь, спросила я.

— Что, что? — Рогнеда демонстративно скривилась. — Орала ты опять, как полоумная! Хотя почему как, сдвинутая и есть! Достала вопить. Еще и руками размахиваешь, как мельница, вот смотри! А я помочь хотела!

— Извини, — я свесила ноги с кровати, обвела взглядом испуганных девчонок, — мне кошмар приснился.

— Опять! — Рогнеда презрительно всплеснула руками. — Достала ты всех своими кошмарами, малохольная! Достала, понимаешь? По ночам орала, теперь еще и днем. И руками зачем размахивать? Драться зачем? Вот так и помогай людям...

— Да заглохни ты, — прикрикнула Ксенька, и Рогнеда замолчала. Ксеня сильная, может и в глаз дать, не постесняется, мне с ней повезло. Рогнеда отошла и стала, сварливо ворча, растирать синяк. Но предусмотрительно подальше от нас.

Остальные тоже разошлись по своим койкам, кто читать, кто учить. Я подтянула колени к груди, тоскливо свернувшись в клубочек и стараясь не смотреть на подругу.

— Ветряна...Ты можешь мне рассказать?

Я помотала головой, не поднимая глаз.

— Я не помню, Ксеня. Не помню, что снилось. Прости.

Подружка не поверила и вздохнула.

— Ну, как хочешь, захочешь — расскажешь. Просто я беспокоюсь за тебя, — снова вздох. — Ты стала странная...

Я усмехнулась.

— Стала? Вот не припомню, когда это я не была странной!

— Ну, это да, — Ксеня криво улыбнулась и сказала еще тише: — Но сейчас особенно, Ветряна. Ты не спишь по ночам, я несколько раз видела, как ты стоишь у окна, смотришь. И мне страшно делается. И эти кошмары твои постоянно. Что тебе снится? Почему ты не попросишь у Данины успокоительных капель? Чего ты боишься, Ветряна?

Я молчала. Ксенька склонила голову к самому моему уху.

— Это... то самое? — выдохнула она почти неслышно. — Ветряна, это... Зов?

Я судорожно задышала в подушку, пахнувшую плесенью и сыростью.

— Нет! — получилось резче, чем хотелось, громче, чем надо, и я испугалась. Девочки подняли головы, удивлено на нас посмотрели. Я выдавила улыбку и уставилась подруге в глаза. — Нет, — уже спокойнее сказала я. — Что ты такое говоришь? Это просто кошмары. И потом сейчас день!

Ксеня медленно кивнула. Да, день. Все знают, что Зов слышен только по ночам.

Я снова улыбнулась, скосила глаза, как в детстве. Ксенька всегда от этого смеялась, словно сумасшедшая. И сейчас улыбнулась. Неуверенно, криво, но все же.

— Ксень, это просто кошмары, — уже серьезно сказала я.— Побегай от хлыста Гарпии, еще и не такое приснится!

— Да уж, досталось тебе сегодня, — подруга сочувственно заохала. Она бегала хорошо и почти никогда не попадала под хлыст.

— Еще и носом ударилась, больно, между прочим!

Подружка у меня жалостливая, сразу начала охать и советы давать, как нос разбитый лечить. Ей, драчунье, виднее, не раз прилетало. И забыла про опасную тему. Ну, или сделала вид. Я старательно кивала, слушая ее наставления и стараясь не разреветься. Но в глазах щипало, перехватывало дыхание и я, испугавшись, что не сдержусь, бодро спрыгнула с кровати. И охнула, так больно разбитым ногам стало.

Слезы тут же хлынули из глаз. Ксеня подхватила меня под локоть, придержала и бесцеремонно задрала мою юбку.

— Ох, ты ж, жопа дохлого мерина! — выругалась благочестивая послушница. И откуда она это берет? Рогнеда посмотрела осуждающе, остальные захихикали.

— Пойду к Данине, — шмыгнула я носом, — мазь попрошу.

И поковыляла в коридор, поскорее, чтобы Ксенька со мной не увязалась. Сейчас мне просто жизненно необходимо побыть одной.

* * *

В коридорах приюта было глухо, пустынно и темно. На улице только вечереет, но здесь в каменных коридорах с одним маленьким окошком — бойницей в конце, уже сгустился настоящий ночной мрак. Свечи, как всегда, экономили и в коридоре не жгли, а с собой из комнаты я не взяла.

Ничего, темнота меня не пугала. Чего боятся? Я прожила здесь все свою жизнь и знала каждый закуток старого здания.

Лет пятьдесят назад в этих краях проходили торговые пути, и местная деревенька с названием Вересковая Пустошь была крепким и богатым поселением, с ежегодной ярмаркой и еженедельными рыночными днями. Селяне держали скотину, возделывали поля, караваны проходящих торговых обозов пополнялись продуктами местных мастеров, жизнь кипела.

И здание нашего приюта тогда принадлежало местному лорду. В хрониках сохранились воспоминания об устраиваемых им охотах и балах, на которые приезжали высокородные гости из соседнего городка Зареченска и даже из самой столицы.

Потом торговый путь захирел, купцы Пустошь стали объезжать, уж не знаю почему. Может, разбойники лихачили, или торговцы более удобные пути нашли. И лорд переехал в столицу со всей своей свитой, прислугой, лошадьми и охотничьими собаками.

Деревенские, особенно молодежь, тоже потянулись из родных мест в чужие края, кто на заработки, кто за женихом или невестой.

А замок остался. Суровый, из темного камня, увенчанный конусной крышей и башенками, с центральным зданием и двумя крылами, хмуро возвышающийся над притихшей деревенькой. И название у него было столь же мрачное и надменное: Риверстейн.

Еще с десяток лет Риверстейн пустовал, старый привратник, оставленный лордом для пригляда за барским имуществом, тихо скончался, здание обветшало. Деревенские сюда не совались, боялись неупокоенных духов и вурдалаков, которые, якобы, обитали здесь и куражились по ночам.

А потом в чью-то "светлую" голову пришла мысль организовать здесь приют для девочек и готовить из них послушниц под патронажем Ордена Пресветлой Матери — Прародительницы. Злые языки утверждали, что таким образом отправили в ссылку опального в ту пору служителя сего Ордена.

Все это я вычитала в столь любимых мной фолиантах, над которыми могла сидеть часами, за что и была нещадно ругана Ксенькой. Подруга читать не любила, предпочитала проводить свободное время активно и весело, например, таскать кислые яблоки с деревенских огородов или, напялив серую простыню на голову, пугать в коридорах послушниц.

Я улыбнулась, вспомнив детские забавы. Все уголки нашего приюта уже тогда были излазаны мной и неугомонной Ксенькой вдоль и поперек. Так что темных коридоров я совсем не боялась, и даже без лампы шла спокойно, привычно.

И когда впереди замерцал одинокий огонек свечи, я привычно спряталась в нишу за старой портьерой. Уж не знаю, для чего эта ниша предназначалась во времена лорда, а во времена наших дурачеств мы регулярно в ней отсиживались после чересчур рьяных забав, чтобы не влетело.

— ... Я пока в своем уме и уверена в словах, — неприязненный шепот Гарпии заставил меня вздрогнуть. Я осторожно заглянула в одну из прорех старого гобелена. Так и есть, мистрис Карислава, а с ней наша преподавательница по арифметике и числосложению мистрис Божена. Я вознесла быструю благодарственную молитву Пречистой Матери за то, что вышла из комнаты без лампы. Дрожащий одинокий огонек две старые перечницы уж точно заметили бы издалека, и так удачно избежать встречи мне бы не удалось. А зная любовь Гарпии ко мне... брр. Встречаться с ней в узком коридоре мне не хотелось.

Я затаилась за ветхой тканью, молясь, чтобы меня не заметили.

На стене коридора дрожали две тени преподавательниц: узкий и тонкий, как стрела, силуэт Божены и коренастый, грушевидный — Гарпии.

— Божена, я знаю, что говорю! Не надо делать из меня скаженную! Эта девка меченная, я с самого начала это поняла! Выродок, греховный приблуд, монстр! Я всегда это знала, чуяла, а сегодня убедилась!

— Карислава, твоя ненависть к этой послушнице запредельна, — усмехнулась мистрис Божена. — Право, это переходит уже все границы. В конце концов, скоро ее пребывание здесь закончится, ты же знаешь.

Я перестала дышать. О, великая Мать! Неужели они говорят обо мне? Если меня заметят...

Преподавательницы остановились в двух шагах от меня. Я боялась смотреть в прореху, вдруг Гарпия своим чудовищным нюхом учует меня или почувствует мой взгляд?

Или свет свечи спляшет на моих белых волосах, и это привлечет их внимание. О Боги.... Все-таки гобелен старючий, и прорех на нем достаточно. Ну почему я не повязала платок?

Сиплый шепот Гарпии, привыкшей на своих подопечных орать, снова пробрал меня морозом по хребту.

— Закончится... хе-хе... Как бы наше пребывание здесь не закончилось! Говорю же, девка меченная! И не смотри на меня так! Я... видела...

— Карислава, ну что ты видела? Я тоже видела, как ты лупила сегодня девчонку. Право, тебе стоит быть осторожнее. Лорду это не понравится, ты же читала указ. Нам не стоит так рьяно... учить воспитанниц послушанию.

— Глупые новые указы. Только так можно выбить из их дурных голов ненужные мысли.

Это какие ж, интересно?

— Но я видела... видела, Божена...

— Да что же? — мистрис Божена раздраженно поправила волосы. Я еще плотнее впечаталась в стену, спина уже ощутимо ныла от неудобной позы.

Гарпия попыхтела, словно не решаясь.

— Девка... она ...летела!

Летела??? Великая мать, Гарпия сошла с ума! Вот радость-то!

Мистрис Божена, похоже, пришла к такому же выводу.

— Карислава, тебе надо отдохнуть, — с чувством сказала она, — ты перетрудилась.

Ага, перетрудилась. Да ее в телегу запрягать можно вместо нашей старой кобылы и поле пахать. И кнутом по бокам отхаживать хорошенько, чтоб неповадно было.

Мне так понравилась представшая перед мысленным взором картина, что я чуть не хихикнула. Но вовремя опомнилась и крепко стиснула зубы.

— Ты не понимаешь! — Гарпия перешла на злобный шепот, похожий на шипение разбуженной гадюки. — Не понимаешь, я видела! Девка плелась по двору, как дохлая улитка, а потом вокруг нее закружил снежный ветер, и она полетела! Прямо до ворот долетела! Как на крыльях! Мерзавка!

Божена решительно шагнула вперед.

— Карислава, тебе показалось. Сегодня выпал первый снег, и в снежном тумане все просто привиделось, пойми же! И на твоем месте я не распространялась бы об этих... фантазиях. Это звучит весьма странно, согласись.

Я мысленно застонала. Звучит это странно, только за дурные фантазии Гарпии расплачиваться снова придется мне!

— И потом, ты просто встревожена, я понимаю. Мы все встревожены...— голос преподавательницы удалялся, свет свечи поплыл по коридору, и мне пришлось напрячь слух, чтобы услышать продолжение.

— Эти странные исчезновения девочек... все так пугающе. Пришлось написать в Старовер о разбушевавшейся гнили, пусть придержат вестников, нам тут лишние глаза ни к чему. Но все же, за одну луну мы не досчитались шестерых. И из Пустоши доходят совсем уж дикие байки, и у них пропадают дети. Понятно, деревенский люд темный, но все же, все же... Чует мое сердце — не к добру.

— Брось, девчонки и раньше пропадали, — хмуро отозвалась Гарпия, — не впервой. Небось, волки утащили дурех, нечего за ограду лезть. Дикий край, дикий. А Староверу и так дела до нас нет, зря опасаетесь...

Голоса окончательно затихли за углом коридора.

Я осторожно отлепилась от стены и перевела дыхание. Кажется, я и впрямь не дышала! Спина ныла, ноги болели. И тряпицы промокли от крови, надо сменить. Я беспокойно провела ладонью по каменному полу. Не хватало еще оставить кровавый след, тогда уж проще написать тут аршинными буквами: здесь стояла и подслушивала Ветряна Белогорская. Как раз и как прощальная надпись на надгробие сойдет!

Но ничего, камни холодные и сухие. Утром на всякий случай приду, проверю со свечкой.

Все еще таясь и вздрагивая, я двинулась по коридору в противоположную от удалившихся преподавательниц сторону.

* * *

До травницы я добралась без происшествий, никого больше не встретив. Честно пыталась по дороге обдумать услышанное, но в голове было пусто и гулко, как в каменных коридорах приюта. Потряхивая головой, я и дошла до каморки Данины.

Травница, сухонькая, засушенная, как ее травки, стояла в углу комнатушки и отчетливо хлюпала носом, прижимая к глазам пальцы, желто-коричневые от въевшегося в них сока растений. От моих шагов она вздрогнула, торопливо повела по лицу кончиком головного платка, посмотрела испуганно.

— Ох, Ветряна, это ты... А мне тут в глаз что-то попало.

И засуетилась по коморке, бестолково переставляя глиняные ступки.

Я успокаивающе улыбнулась.

— Данина, мне бы мазь какую-нибудь.

— Ох, бедолага, опять под хлыст попала? Лютует мистрис Карислава, лютует! Да ты ложись, деточка, на кушетку, ложись. Вот так. Ох, ты ж, Пресветлая Мать, что ж делается-то? Совсем тебя, бедняжку, исполосовали, места живого же нет! Это что ж делается? Ведь девка же, не страдник вольховский, а вот же...

Так причитая, Данина уложила меня на кушетку, размотала присохшие к ногам тряпицы и стала осторожно промывать мне раны.

— И не заживает совсем. Тебе полежать бы недельку — другую, да под хлыст не попадать.

Я почти весело рассмеялась. Полежать недельку — это Данина хорошо придумала. Только кто ж мне позволит? Отдыхать на узкой кушетке было так хорошо, что я почти не морщилась, когда травница стала мазать мне ноги чем-то густым и вонючим.

— Вот так, девочка, вот так... Полегче-то будет. Эх, Ветряна, бедолажная ты! Вот подружка твоя, Ксеня, до чего ладная! И крепкая, как лошадка, и резвая, как коза! А ты ж чего такая доходяжная-то? Одуванчик горный, дунь — разлетится, глянь — подломится. Хотя все вы тут... горюны-горюшы, сиротинушки... Эх, долюшка!

Под уютное ее бормотание я заклевала носом. Снова невыносимо потянуло в сон, и я заставила себя встряхнуться, села, поправляя юбку. Старая кушетка натужно заскрипела.